— В том, что на старшего всегда было больше надежды — если что с родителями, старшие младшим помогали да растили. Да и потом тоже были опорой. Нет, не в плане повесить все проблемы на шею старшего, а в плане надёжности — к кому ещё прийти посоветоваться, к кому за поддержкой-то идти? А ты только про деньги и имущество отцовское рассуждал, а о том, что не хозяин своим родителям, а опора для братьев, и не подумал.
— Я им точно не хозяин!
— Да? Так ты ж почти прямым текстом отцу сказал, мол, катись, мне от тебя только деньги и нужны! А он…
— А он меня выгнал! Андрею помог, а мне?
— А тебе он дал самое дорогое, что у него из имущества есть — дом родителей! В этом доме наша семья с Наполеоновского нашествия жила! Да, его перестраивали, конечно, много раз, но он стоит на том же месте! И вот эту драгоценность он тебе дарит!
— Да он же запущенный! Там всё заросло!
— Просто потому, что Петька не хотел садовника нанимать. Он сам, когда приезжал, тогда всё и делал.
Маруся Андреевна помолчала, а потом сказала негромко:
— Говорят, где сердце ваше, там и сокровище ваше. Отец тебе именно это сокровище и дал — то самое место…
В комнате стало тихо… и в этой тишине ясно прозвучал щелчок замка.
Лена, которая зашла в комнату, хмуро осмотрела Николая и сказала:
— Вы… то есть ты, кажется, куда-то торопился?
Николай покосился на бабку, но та сделала вид, что очень устала и милостиво кивнула ему, заканчивая аудиенцию.
— Актриса! — решил он, шагая за свеженайденной сестрицей… — Надо хоть посчитать за сколькоюродной сестрицей? Хотя… какая мне разница.
Уже выходя за калитку, он обернулся и спросил:
— А почему ты никогда к нам не приезжала?
— Зачем? Чтобы ты обливал меня презрением и шипел про деревенских нищебродок? — Лена вскинула подбородок. — К Женьке я ездила и к дядьке Петру тоже!
— Прекрасно! Ну и оставайся деревенской нищебродкой! — ожидаемо прошипел Николай, захлопывая за собой калитку.
За спиной раздался ядовитый смех:
— Есть люди, называя которых идиoтaми, несправедливо оскорбляешь идиoтoв. Зря бабуля только время на тебя тратила! Ничего-то ты не понял.
— Ишь, понимающие все какие! — Николай дошёл до дома, по пути крепко заперев и калитку — чтобы Валентина не нарисовалась, и входную дверь — чтобы можно было высказать наболевшее без посторонних ушей. — Сердце тут его! На нафига мне всё это? Куча каких-то кисельных родственников на седьмой воде, фотки старые, истории эти? Я — сам по себе! Имею право жить, где мне лучше и один! Слышите, ОДИН!
Он почему-то поднялся по лестнице на низковатый чердак и заметался там.
Эхо, поселившееся в пустом помещении, послушно отозвалось:
— Дин-дин-дин… — словно звонил колокол по кому-то…
Только вот по кому?
— Уеду! Смотаюсь за границу и буду там жить! Никто меня там не найдёт, деньги? Денег хватит — продам питерскую квартиру. Поеду к морю… в Тайланд, к примеру! О, кстати! И эту халупу тоже продам!
— Дам-дам-дам… — откликнулось эхо.
— Продам и пусть знает! Да! Я вот такой — и нечего на меня рассчитывать было. Я не просил рожать этих… и не просил это дурацкое родовое гнездо и вообще всё это.
— То? — уточнило эхо.
— И то тоже не просил! — рявкнул Николай. — Отвяжись!
— Жись… — хмыкнуло эхо то ли сочувственно, то ли насмешливо.
Он съехал по стене, заботливо обшитой вагонкой на пол и взялся за голову.
— Жись… какая там жизнь, если всё не так? Зачем я вообще тут?
Внезапно вспомнился сегодняшний день, какой-то очень длинный, слишком длинный для нормального дня. Вращающиеся колёса перевёрнутой машины, узкие ладони, изнутри бьющие в стекло, полузадушенные всхлипывания у него на плече.
— Ну по крайней мере, она осталась жива, — вдруг включился мозг. — Так бы не выбралась. Да и от тех ребяток я уехал… Чего меня так разобрало? Ну, подумаешь, выяснил, что отец и не собирался меня страховать, как Андрея, не собирался мне невесту подсовывать… а просто подарил старую халупу! Ишь ты, сердце! А ну как и правда, возьму и продам?
Он глухо рассмеялся, спустился на первый этаж, обошёл дом, настороженно замерший под его шагами, а потом, решив, что планы надо выполнять, выдвинул ящик комода с письмами и фотографиями.
Темнело… почему-то он даже не сразу догадался включить свет, просто сидел на полу перед распотрошённым ящиком и читал, читал, смотрел и перебирал фото, с превеликим изумлением обнаружив там пачку своих детских, каждое из которых было надписано на обороте незнакомым тонким почерком: «Коле три месяца», «Первый шаг», «Колечка идёт в первый класс».
А потом был уже отцовский почерк: «Мой старший сын — моя надежда». У Николая перехватило горло, когда он перевернул фото и увидел на нём себя рядом с коляской Андрюхи. Младшего брата, спящего в коляске, не было видно, а вот он — надежда отца, был в полный рост и с ватрушкой в руках.
— Я любил ватрушки… мама пекла. Я помню, — пробормотал так сильно подросший мальчик Коля.
Он копался в фотографиях, сам не зная, что ищет, а когда наткнулся на то самое фото с прадедом, уставился на него и даже лицо своё потрогал — было полное ощущение, что в зеркало заглядывает.
