Дым вылетал изо рта Чеды быстрыми выхлопами. Мики слегка вздрогнул: не слышатся ли ему случайно отдельные тирады обезумевшей цивилизации? Распознать ему удавалось только одну фразу – «Каким путем? Каким путем?».
Мики вспомнил один из комментариев Дорогого Дьявола, в котором старик написал, что человек не может сам себе проложить путь. Путь всегда человеку задан. Иначе это был бы не путь, а бессмысленная попытка продраться через заросли кустарника. Человек лишь зарабатывает себе синяки да царапины, а в итоге оказывается перед полным жаб болотом на опушке леса. И только тогда останавливается и почесывает себе затылок, раздумывая – стоит ли ему попробовать перейти это болото или лучше обойти его стороной. И в таких вот глупостях и дилеммах у него проходит вся жизнь.
Суетность – проклятие человека. Ему по нраву, да что там – по нраву, ему хочется любой ценой сделать что-нибудь самому. Он так склонен обманывать себя, что даже умудряется забывать о том, что и начало, и конец пути придумал не он. На самом деле он не то чтобы забывает. Его просто это так сильно нервирует, что он, влюбленный в собственные ошибки, предпочитает плутать, претерпевая муки и боль, по лесам и горам в одиночку – лишь бы не добираться до цели, следуя за проводником. И все для того, чтобы хотя бы на время забыть о том, что цель существует и без него и что он двинулся с места, ему заданного! Несамостоятельность в действиях он считает унижением для себя!
Мики крепко стиснул коробку из-под конфет, которую не спускал со своих колен. Вот и он тоже боится продолжить путь. Даже несмотря на то, что знает, что у загадочной рукописи нет конца – все равно боится. И сейчас – когда умер – все равно боится. Возможно ли, чтобы мертвые боялись воскреснуть? А что – если возможно? С чего бы жители Востока бежали от воскресения, как не из страха? Как бы человек ни полагался на красоту и свет Божий, ему, похоже, все-таки проще решиться на длительный сон во мраке. Страх. Все дело в страхе.
Сила великого множества видений придавила Мики так, что ему вдруг сделалось плохо.
– Я должен идти… – едва выговорил он, пытаясь встать.
Прерванный на полуслове, посредине тирады о различии между традиционным хэппенингом[43] и его новым проектом, виртуальной игрой света как мегахэппенингом, долженствующим пробудить людей в преддверии конечных событий, Чеда озабоченно посмотрел на Мики:
– Что-то ты бледный!
«Как же мне не быть бледным, если я мертв, – подумал священник. Ему все же удалось распрямиться. Сжимая коробку из-под конфет, Мики направился на непослушных ногах к двери. В груди у него все сжималось. – Пожалуй, действительно пора бросать курить», – промелькнуло в голове у Мики.
– Не уходи, побудь еще! – заикнулся было Чеда, вдруг ставший подавленным и пригорюнившимся.
Заспешив, он начал расспрашивать Мики, не нужно ли ему чего. Попытался убедить священника полежать на софе, пока ему не станет лучше. Но Мики прорывался к выходу как поношенный бульдозер на последнем задании. Чеда озабоченно махал другу, пока тот спускался по лестнице и выходил из здания. Но вот чего Мики не видел – так это того, что художник продолжал махать даже тогда, когда священник уже добрался до дома. Чеда все махал и махал, а по его лицу потоком текли слезы. Он махал до тех пор, пока в широко распахнутых дверях не появилась опухшая от сна Звездана и не завела его в квартиру. Она сразу же поняла, что ее муж пережил нервный срыв.
Пострадавший и душой, и телом в канун Юрьева дня Чомбе лечил свою уязвленную гордость, рассеянные амбиции и опухший сустав в основном тем, что не разговаривал ни с кем из домашних и целыми днями лежал на диване, уставившись в телевизор.
Это вовсе не значило, что Чомбе впал в депрессию. Когда нет света и зажжены свечи, на экране телевизора отображаются причудливо деформированные вещи из комнаты, в том числе и сам человек, который его смотрит. Иногда, если водишь головой влево-вправо, получается даже занимательней обычной программы.
Домочадцы пытались не попадать в его поле зрения, то есть не загораживать экран, и совершенно отказались от просмотра телевизионных передач. Они чувствовали, что их присутствие в комнате Чомбе нежелательно. И каждому от того была большая духовная польза.
Стефан Неманя регулярно приносил отцу сигареты и только однажды упомянул о «Тетрисе». Чомбе так посмотрел на сына, что мальчик решил, по крайней мере на некоторое время, отложить давление на родителя и не требовать никаких вознаграждений за свое пособничество. Милка, которая перебралась спать на скамью в кухне, буквально на цыпочках приносила мужу еду на белом жестяном подносе с розами, а старшие дети сочли самым разумным вообще не заходить в отцовскую комнату.
Телефон с удлиненным кабелем они поставили ему на маленький столик рядом с диваном, чтобы Чомбе не нужно было вставать в случае звонка.
