Миле опять нашел к чему придраться:
– Что-то я вас не понимаю. Не нужно мне никаких поблажек! Я – не какой-нибудь голодранец, чтобы ты мне скидки делал…
– Ладно, тогда сто пятьдесят! – уже на грани нервного срыва поспешил сказать Мики.
Морщинки на лбу Миле разгладились.
– Не многовато ли это за короткое песнопение и махание базиликом? Я ничего не хочу сказать… Каждый имеет право устанавливать свою цену. Но если по-честному, по-людски: что в ней находится? – он указал рукой на миску с водой. – В ней не содержится никакого репродукционного материала, сырье дал я…
В голове у Мики загудело.
– Какое сырье?
– Как какое? Воду… Тебе же нужно только прочитать. И наизусть знать не обязательно. Не так ли?
Мики устремился к Миле, как хоккеист, готовый любой ценой забить шайбу, то есть пробиться к воротам:
– Оставь меня в покое, человек! Я тебе ясно сказал: если хочешь дать – дай, не хочешь – не давай! Верно! Все, прощай!
Миле поставил жесткий блок. И не сдвинулся с места ни на сантиметр. Мики налетел на него и отскочил.
– Что это было? Что ты нервничаешь, поп… Я думал, что вера налагает на вас… – походило на то, что Миле искренно обеспокоило поведение священника. – Вам следовало бы расширить мир вокруг себя. Ты, брат, слишком серьезен! А я лишь хочу объясниться начистоту. Не серчай, но вы – попы – только о деньгах и думаете. Я не тебя конкретно имею в виду. О присутствующих, как известно, не говорят.
Мики посмотрел на хозяина взглядом убийцы. И не смог подобрать подходящих слов для ответа несносному человеку.
– Давай-ка сядем. Выпьем еще по одной стопочке и договоримся как люди… – продолжил Миле.
– Не могу, есть еще дома, в которые мне нужно… Я и так уже опаздываю, – процедил Мики стандартное священническое оправдание для бегства охрипшим голосом. Его голосовые связки перенапряглись. Как и мышцы во всем теле.
– Да ладно тебе, брат! Пять минут. Вода… не пересохнет. Да… Давай все уладим, как полагается. Сколько я тебе должен заплатить на самом деле?
– Я вам сказал.
Неожиданно Миле рассмеялся и ударил Мики по плечу.
– А что ты сказал, брат? Сначала – сто пятьдесят, потом – сто… Как-то неубедительно. У вас, похоже, может быть и так, и эдак. Не серчай… Нет, вы только посмотрите на него! Вы только посмотрите! Что-то ты стал мрачнее тучи!
Мики ощутил давление и даже тяжесть в области лба.
Миле взял со стола миску с освященной водой и сунул ее под нос священника.
– А сколько бы ты за это заплатил? По-честному?
– Я бы не платил вообще! – Мики чувствовал себя так же, как когда его третировал в школе более сильный одноклассник, некий Боле, ставший впоследствии полицейским.
– Вот и я тебе о том же!
– Тогда не плати, Божий человек! – взревел Мики, больше не обращая внимания ни на то, что облачен в сутану, ни на то, что находится в чужом доме. – Кто тебя заставляет платить? Не плати, не надо! И дай мне выйти на улицу.
– А я-то как раз хочу заплатить! – Миле снова превратился в красный знак, сигнализирующий об опасности. Он вытаращил свои карие глаза. Зрачки его стали маленькие как булавки.
– Не хочешь!
– А вот и хочу! – заорал Миле, следя, однако, за тем, чтобы не пролить воду.
Мики краешком глаза заметил выглядывавшего из-за дверного косяка напуганного ребенка – вероятно, ту самую девочку, с которой он разговаривал по телефону. И снова посмотрел на крошки базилика, плававшие на поверхности воды.
– Я теперь денег не возьму! И точка!
– Возьмешь! Ей-богу, возьмешь! Неудачник!
– Не возьму!
– Возьмешь, я тебе говорю!
В минуту просветления Мики опустил сумку на пол, выхватил миску из рук Миле, наклонил и выпил все до капли. Вода была тепловатая, с приятным запахом базилика. Лишь немного ее пролилось на сутану Мики. Закончив, он вернул пустую миску ошеломленному Миле.
– На вот! Теперь тебе не за что платить!
Отец Михаило поднял сумку и стремительно пронесся к входной двери мимо парализованного хозяина, застывшего с пустой миской в руке. Выскочил на лестничную клетку и хлопнул за собой дверью.
До дома он практически добежал. По тому же самому сложному, кружному пути, по которому добирался до Миле. По лабиринту.
Кратковременное ощущение животной радости, которое Мики пережил после того, как ловко рассчитался с Миле и испил благотворной освященной воды, быстро уступило место малодушию, еще горшему, чем то, которое бедный священник чувствовал перед походом к человеку, празднующему «славу» святого Николая.
Он вернулся к своему креслу. И к невидимому фильму, который ниоткуда проецировался на стене комнаты со спущенными рольставнями. Сцены в нем быстро сменялись в эффектном монтаже: «Самоосуждение священника Михаила».
Мики стало ужасно стыдно из-за предательства женщины в Паланке Хасан-паши, из-за беженцев под Баточиной, из-за малодушия в Багрдане и псиного поведения перед Гекатой…
«Но ведь это не я… – промелькнуло у него в голове под наворачивавшиеся на глаза слезы. – Это не я, – упорно повторял он про себя, чтобы отогнать картинки, которые его осаждали. – Он манипулирует, а я лишь пребываю в заблуждении. Я лучше него. Я – христианин! Я верю в Бога!»
