Правый подлокотник не выдержал. Хрустнул, треснул и, отломившись, упал на пол. Только галун по краю еще связывал его с креслом. Мики покраснел.
– Э, видишь, что ты сейчас сделал! – задыхаясь, взвизгнул владыка. – Теперь нужно еще и столяру платить!
– Я не виноват, что все здесь старое и гнилое. Держалось на соплях! – попытался Мики сгладить ситуацию. Нагнувшись, он поднял подлокотник: – Я оплачу починку, если нужно!
Владыка совсем вскипел. Мики показалось, что он сейчас запрыгает на паркете.
– Вы только посмотрите на него. Словно закипевшая турка. Пожалуй, он еще жив.
– Ничего ты не будешь платить, блудник! Хватит об этом!
С минуту Мики думал, что следовало бы взбесившегося старика ударить тем самым подлокотником и так утихомирить его, но он лишь бросил подлокотник и двинулся к выходу.
– Вы больны!.. И я не буду сейчас разговаривать с вами… Преосвященство… – Мики энергично схватился за дверную ручку.
– А ну, предстань сюда! – услышал он за своей спиной.
– Что? – обернулся Мики.
– Предстань сюда! – чуть спокойнее повторил владыка, указывая пальцем на зону возле столика.
Мики мрачно приблизился и встал перед владыкой. Внезапно тот стал совершенно спокойным, благодушно улыбчивым, тем самым аскетом, каким они все его знали.
– Значит, ты думаешь, что что-то не в порядке с моим здоровьем?
Мики промычал себе в бороду, что это сейчас вообще не важно.
– Что? – С самым что ни на есть благим выражением лица владыка приложил ладонь к своему большому стариковскому уху, из которого во все стороны озорно торчали седые волоски.
Мики слегка нагнулся, чтобы старик его лучше слышал. Выдохнул и нарочито отчетливо, как будто обращался к глухому, проговорил:
– Не знаю. Вам лучше знать, какое у вас здоровье.
Владыка нахмурился:
– Ты курил.
– И что с того?! – искренне удивился Мики.
Он подзабыл, что эта уловка с подначиванием собеседника подойти поближе и нагнуться была старым приемом владыки, которым он пользовался, чтобы определить по запаху, пьют ли или курят священники.
– Ты еще и куришь! – разочарованно, даже с некоторым отвращением посмотрел старик на Мики. – Священник, который курит и увивается за юбками! Как такое может быть? Ты – обычный… случай, отец Михаило!
Мики напряженно раздумывал, что ему сделать.
– Но зато позволяешь себе комментировать мое здоровье. Может быть, ты думаешь, что я уже больше не способен управлять епархией? А? – Опять приложил руку к уху. – Говори, не стесняйся.
Мики заметил, что в паркете имеются червоточинки. Поврежденные дощечки при последней лакировке, очевидно, не были заменены. А только повторно покрыты лаком.
– Меня Дух Святой поставил на это место! И я не оставлю его, если только не будет на то Божьей воли! – Маленький старик внезапно стал выглядеть очень опасным.
«Просто невероятно, какую силу придает людям их положение! – подумал Мики. – Если бы я его встретил в автобусе, я бы из уважения к старости встал и уступил ему место. А сейчас впечатление такое, будто он меня хочет выбросить из автобуса».
– Известно ли тебе, отче, что значит – владыка? Или тебя не учили этому в институте? – продолжил старик уже тише, опять еле открывая рот. – Владыка – икона Христа! А ты на икону Христа бросил цветочный горшок! Анархист!
– А что вообще делала икона Христа перед моим домом в половине пятого утра? – Мики окончательно устал от спора, в котором не представлялось возможным отделить плевелы от истины.
– Значит, горшок бросил все-таки ты?
Мики глубоко-глубоко вздохнул. Будь у него тот горшок под рукой, кто знает, что бы он сделал.
– А что, если и я?
– Ага! – просиял старик. – Признался!
Медленно и торжествующе, как победитель, старик протянул Мики руку для благословения:
– Ты свободен! Можешь идти, отец Михаило.
Вдалеке загрохотали первые взрывы.
В конце мая все больше стали болтать о том, что Сербия будет вынуждена подписать капитуляцию.
И услышав по транзистору утром третьего июня, что скупщина Сербии приняла, а затем председатель утвердил условия НАТО для прекращения бомбардировок, Чомбе впал в отчаяние.
«Косово! Опять Косово! Просто катастрофа! Несчастная Сербия! А ведь еще целая неделя до означенного срока! Господи, что ты делаешь!» – кричал он и рвал на себе волосы, расхаживая как обезумевший по комнате. А потом, совершенно обессилев, грохнулся на свою кровать.
Какое-то время Чомбе смотрел прямо перед собой, в пустоту, а затем встал и пошел за своим пластиковым «дипломатом».
