– Ладно… Вот, возьми, прочитай это все, если хочешь. А хочешь – выброси, сожги. Делай с этим, что пожелаешь. Только знай – и я не всё прочитал. Опасно это. Каким-то чудом это влияет на все, что с нами происходит… Не знаю… – Мики встал и вперед Веры прошел к входной двери дачи. Ему очень захотелось надышаться свежим горным воздухом.
Вера осталась стоять, уставившись на коробку. Внезапно она ощутила полное спокойствие.
Миновав после долгой ходьбы пешком Горню Сеню и поднявшись на гору, я увидел монастырь. И заплакал. Это не был обычный плач. Это был потоп, что, терзая и разрывая грудь, выплескивается из самого сердца. Плач, от которого человек умирает и после которого рождается заново.
На такой плач у меня не нашлось бы ни сил, ни мужества, если бы я при первом же взгляде на постройку, свитую из любви, не обрел уверенность в том, что я у цели своего путешествия. На месте своего рождения. На месте, где мне суждено остаться навсегда.
Наконец я мог остановиться и отдохнуть. Посвятить себя себе.
Быть может, я оплакивал тех, кто умирает. Все позабытые воспоминания, что внезапно нахлынули на меня. Стыд и отчаяние, которые терзали меня и которые я по собственному ощущению так героически переносил, но без всякой надобности накапливал. Ведь каждый раз, когда на меня это бремя давило, оно было моей единственной собственностью, моим единственным достоянием, моим единственным содержимым, и вот теперь я с ним расставался.
А может, я, как любой новорожденный, плакал из-за невыносимого ощущения – ощущения того, что я всегда был любим. Ведь это ради меня, бедного и несчастного, Отец Небесный сохранил ту красоту, что открылась моим глазам.
Даже слабое дуновение ветра не колыхало листья на деревьях в монастырском дворе или в кустах на берегу за монастырем. Церковь, построенная из камня и кирпичей, сложенных и оштукатуренных мастерами, которые не сквернословили, и украшенная кружевным декором, который не мог бы воплотить в камне тот, кто не верит в вечность, – эта церковь, играя бело-желто-серо-красными красками штукатурки, камня и обожженной земли, свободно воспаряла на природе, застывшей в немом почтении. Воспаряла настолько свободно, что создавалось впечатление, будто именно эта ее тяга к свободе, а вовсе не набег неверных обратил в руины старую крепость по соседству. Будто рыцарскому памятнику любви оказался тесен ворот /хомут/ из брони.
В долине отзывался эхом звук клепал, а счастливые слуги в Доме Отца нашего, покидая начатую постройку, примыкавшую к церкви, неспешно собирались у колодца.
Благодарю Тебя, боже, и всех предков моих и Святого князя!
Я все плакал и плакал. То, что тогда на горе над Раваницей, осталось от меня, похоронившего своего отвратительного единственного сына, вступило в жизнь неуверенными шагами слишком рано начавшего ходить и все же старого ребенка.
Хотя отголоски плача до сих пор потрясывают меня и из-за них я вынужден бежать и скрываться от остальных, мое новое детство счастливое. Если только не глупо говорить о счастье в таком месте.
Учитель Стефан, наш строгий, но преисполненный любви отец, все учит нас твердо ступать по земле и подниматься, когда упадем. Он принял меня, не учинив большого испытания. Я получил послушание помогать при сооружении притвора, который агаряне разрушили в большую войну. Когда отец Стефан в прошлом году, еще до подписания мира, вернулся после тридцатилетнего скитания из Воеводины в Раваницу, там всюду буйствовали заросли орешника. Даже вход в церковь нельзя было распознать. Кровля церкви совсем обвалилась, а под куполом выросли деревья. Сооружение, созданное на завещанные средства Святого князя, испытало всю ярость орды. Вместо монахов снова пострадали мученики на стенах церкви. Многим из них турки пиками выкололи очи.
И все-таки неуничтожаемые святые воины из правого клироса и сейчас взирают на нас очами, полными понимания, а не боевого духа. Они ждут от нас дел.
Учитель говорит, что Господь попустил разорение и запустение монастыря из-за множества наших грехов и грехов наших сейчас уже упокоенных отцов и дедов. А может, Он нам дал и возможность проявить себя в нашей любви? До моего прихода здесь уже снова покрыли черепицей церковь, чтобы она больше не протекала. А когда-то кровля была из свинцовых листов, но свинец потребовался туркам…
Притвор предназначен для святых и мироточивых мощей, сохранившихся в каменном киоте, пред которым отступили даже неверные – мощей самого древнего обитателя Раваницы, преподобного Ромила. Новый притвор, конечно же, не будет столь же красивым, как был прежний. Мала наша сила, и мала наша любовь. Но ведь сказал Господь Великому Пахомию: «Дерзай, Пахомий, и крепись, ибо семя твое духовное не оскудеет до скончания века, и многие из тех, кто придут после тебя, из глубины того мрачного рва Моею помощью спасутся и явятся выше нынешних добродетельных иноков». Так, может, и нам дается какая-то надежда.
