Вера отца Сисоя сильна, но проявляет он ее довольно странно. Молясь вполголоса, он часто часами ходит вокруг церкви. Не обращая внимания на то, светит ли солнце или идет дождь. Один раз я за ним подсмотрел украдкой из убежища. Дождь лил как из ведра, гром гремел, все попрятались, а он все ходил вокруг церкви и, силясь превозмочь раскаты, выкрикивал молитвы. А потом упал на колени в лужу и воздел руки к небу. Жмурясь от ливневых струй, катившихся по его лицу, он все выкрикивал и выкрикивал Богу какие-то свои молитвы. Пока не стемнело. И никто его не трогал.
Когда я решил исповедаться в первый раз, отец Стефан не захотел, чтобы меня исповедовал отец Никодим. Он вообще неохотно исповедует тех, кто занят на строительстве притвора. Говорит – довольно того, что следит за нами в ходе строительства. Мучает наши тела, так чего ж еще в души заглядывать… Отец Стефан послал меня к моему нынешнему духовнику, отцу Гавриле. У отца Гаврилы большие уши, но слышит он плохо. Когда ты ему исповедуешься, должен кричать. Поэтому мы всегда удаляемся для исповеди из монастыря в лес, чаще всего в грот. Там можно кричать, сколько душе угодно. И твою исповедь не услышат, если только никого не окажется в это время поблизости.
Однажды я сам пошел к речке за рыбой и невольно услышал, как возопил мастер Андрий – так громко, что с дерев чуть не осыпалась листва: «Как же мне о том не помышлять – я же человек!» Затем, вероятно, отец Гаврило что-то сказал, и в ответ ему опять раздался крик: «Мне что – себя оскопить!» Я не захотел дальше слушать и побежал обратно в монастырь.
Когда подошла моя очередь первой исповеди, отец Гаврило спросил меня: мучает ли меня что-нибудь, в чем я согрешил. А я опять заплакал. И никак не мог остановиться. Мучительные воспоминания нахлынули на меня и стали душить. Отец Гаврило приподнял косматые брови, вздохнул и переспросил: «Так в чем ты согрешил, сын мой?»
Я едва мог дышать. Не знаю, можно ли это считать настоящей исповедью, но я искренно, совершенно искренно, сумел выговорить только одно: «Во всем! Во всем согрешил!» И опять захлебнулся слезами.
Я едва нашел в себе силы поднять взгляд. Словно поднимал не глаза, а камни. Отец Гаврило приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Казалось, он навострил даже белые волоски, росшие из ушей. Сквозь слезы я увидел, что мой духовник задумался. В конце концов он опустил руку и произнес:
– Берегись людей, а Бог тебя простит…
Затем прочитал молитвы и отпустил меня.
Потом я также в первый раз причастился.
Как я вообще мог жить без литургии.
Да что там – как! Никак. Я просто не жил.
На первой литургии я от страха и возбуждения чуть не потерял сознание. Раннее утро, желудок пустой, а я ведь привык – как проснусь, так сразу кладу себе что-нибудь в рот. Свет свечей трепещет на стенах, запах ладана тяжел, люди стоят все серьезные. Андрий встал передо мной и бросил шапку на пол. Прям вбил ее в плитки – с такой силой замахнулся. Нагнул голову и не шевелится. И остальные стоят – серьезные и красивые. А как иначе – ведь мы же большое дело творим. Гораздо большее, чем строительство притвора. Мы общей молитвой спасаем мир.
Со стен глядят святые воители и отшельники, ангелы и серафимы с сотнями крыльев и очей, наш святой князь, княгиня Милица и их дети. Какое чело у молодого Стефана…
Апостолы сопровождают нашего Господа, спокойно дивятся, а Он спокойно творит дивные чудеса. Исцеляет и слепого от рождения. А разве я не слеп от рождения? Исцели и меня, Господи!
Кто не слышал, как ежедневно поют отцы в Раванице, на вечерне, на утрене и на литургии, тот не знает, что вечность можно услышать и здесь, в этом настолько временном мире, между восходом и закатом солнца, между распусканием и опаданием листьев, между первым плачем и последним вздохом на смертном одре. Георгий первый затягивает бескрайнюю молитву, а Никанор хватается одной рукой за луч света Бытия, а другой – за веревку, брошенную нам из Царства Небесного, и спускается в потаенный центр всего тварного мира. Затем испускает из себя звук. Это не пение, это звук кровотока мира, замедляющегося для вечности. Он медленнее боли и медленнее радости, глубже души. Откуда у него берется такой звук? Губы не шевелятся. Из чела, может? От Бога, не иначе!
Как проходит литургия – я больше не знаю, кто молится. Отец ли Стефан, который ее отправляет, Никодим, Сисой, Никанор, Георгий и остальные отцы, Андрий, я, молодые каменщики, все мои предки, пророки, апостолы, святые Нахор, Максим, Поликарп, преподобный Ромило за всеми нами, с оглашенными, которые терпеливо стоят на коленях, в ожидании посвящения или возвращения в Тайну…
«Паки и паки, – снова и снова мы просто молимся за весь свет, – Господи, помилуй!»
Христос! Слово Божие читается из большого окованного Евангелия.
