С приходом такого количества людей на лугу и на склоне у полуразрушенных монастырских стен поселилась особенная радость ожидания праздника. Но только меня почему-то сильно беспокоило, что, идя по своим обычным делам, я теперь на каждом шагу встречался с проявлениями жизни, еще не уподобленной Дому Отца Нашего. Может быть, мне начала мешать и простота этих примитивных людей, которая мне среди неграмотных каменщиков, облагороженных законами монастырского уклада, совсем не мешала, а, напротив, даже приобретала вид особой изысканности.
Идя за водой, я знал, что нужно беречься. Я не задерживал взгляда на каком-либо более красивом женском лице. Я отворачивался от обнаженных женских ног, которые, сверкая белизной из-под подоткнутых юбок, торчали из мелководий, где женщины и девушки собирались, чтобы постирать белье и начерпать воды для своих мужчин. Чувствуя, как ко мне подступают осуждение и гнев из-за грубых слов крестьян, развалившихся на лугу рядом со своими овцами и котомками, я лишь ускорял шаг и возвращался назад, под защиту разрушенных монастырских стен. Неожиданно успокоительное общество я нашел в лице отца Никодима. Я уже не избегал садиться рядом с ним и добровольно наложил сам на себя более строгий пост.
В те несколько дней на меня все чаще накатывали волны бешенства, а воспоминания, которые я считал навсегда умершими, снова пробуждали во мне стыд и осколки желаний, которых я совсем не жаждал. Тогда-то я понял, насколько я в действительности слаб и насколько велик подвиг, казавшийся мне на крыльях первого воодушевления таким легким. Дом Отца Нашего перед праздником открылся, и я ощутил всю полноту притягательной силы света. Воистину тяжело от него отделиться. И насколько же упорен старый человек, никак не желающий умирать. Я попытался непрестанно молиться, надеясь, что Господь меня наполнит Своей силой и спокойствием. «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго. Господи Иисусе, помилуй мя грешнаго…» И это мне помогало, но как только появлялся новый соблазн – я снова впадал в отчаяние.
Около монастыря возникло много импровизированных навесов, плетенных из прутьев. Под ними крестьяне (по мне – ряженые язычники) прятались от солнца и мелкого моросящего дождя. Внутрь монастыря заходили в основном только мужчины; они приносили угощения и нередко, искренне желая помочь, включались в работу по обустройству. Отец Стефан был очень доволен притоком новой рабочей силы. Он все хаживал вокруг да около и ободрял новых работников шутками, которые я слышал уже много раз. И чаще обычного, почти всякий раз, как нас призывали отдохнуть, он брался за гусли и переменчивым голосом, в нос, пел песни о сербских юнаках[47] и косовском поражении. Думаю, их пели беглые раваничские монахи в Врднике. А потом отец Стефан рассказывал о чудесах, происходивших над мощами святого князя, которые монахи во время большой войны переправили через Саву перед приходом турок. Люди слушали его с открытыми ртами.
Крестьяне в черте монастырских стен были притворно застенчивые и молчаливые. Они не говорили глупостей, как на лугу. И все же было видно, что они не принадлежат до монастыря. У меня сложилось впечатление, будто они одновременно чуждаются нас и жалеют нас. Впрочем, похоже, что никому это кроме меня не мешало. Дело и дальше двигалось споро, умноженные рабочие руки обеспечили заметный рост стен притвора. В желании лишить свои страсти силы я работал все быстрее, а молчанием и неглядением на людей вокруг себя я пытался теперь – когда, наконец, нашел Свет Жизни – избежать угрожающего мне духовного падения.
И молился, непрестанно молился.
«Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго… Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго…»
Кто никогда не пытался пребывать постоянно в связи с Богом, тот не знает, что ощущение теплоты Божьей милости ничем незаменимо. Не знает, почему на иконах и фресках нет теней, и почему все лики на них предстают нам одинаково близко. И не знает, что есть мир, попускающий, чтобы развязался мучительный узел времени.
Трудно понять, почему человек, ощутивший Божью благодать, не молится постоянно. Беспрестанно. Едва я переставал молиться, как опять видел одни только грубые ладони с грязными ногтями. Они меня на Божьей стройке вводили в искушение больше, чем притворные лица. Говорят – ему палец покажи, и он смеется. Я же при виде толстого пальца со сломанным ногтем приходил в ярость. И камень, положенный такими неосвященными руками, казался мне каким-то ошибочно выбранным. А смрад выделявшегося пота и исковерканные слова, не слышать которые я не мог, постоянно наталкивали меня на мысль о том, что я на самом деле не принадлежу монашеской жизни, что желанное мной простодушие в действительности – обман моего упаднического ума, и что простые люди, работающие вдвое шибче меня, наверняка меня втайне презирают. Из-за того, что всё это ясно видят.
