Я, конечно, боролся со своими яростными мыслями, пытался высечь их на корню и бросить в воображаемый огонь. Но бесовский дым продолжал меня душить. И я все молился и молился.
«Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго… Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго…»
Господь дал мне додуматься до того, что вся моя ярость, возможно, была вызвана тем, что отец Стефан некоторых крестьян допустил к стройке, а я и дальше лишь подносил камни. Но не мог поднести им столько, сколько они могли положить в стену. И бесился от того, что я стал – со всеми своими никудышными знаниями – помощником неграмотных и глупых людей. Когда я осознал, что корень беса, что мучил меня, крылся в суетных помыслах, я набросился на свои помыслы и начал упорно их вырывать. Крестьяне здесь живут годами. Без монахов они не могли и не смели обустраивать церковь. Но и они, как себя помнят, и их отцы, и их предки – все, сколько могли, радели и продолжают радеть о святыне. А я здесь появился всего несколько дней назад и уже захожусь от бешенства, что я не главный работник, не архитектор.
Ко мне вернулась любовь к хорошим и намучившимся людям, преисполненным благодарности, которые вместе со мной сооружали дар Господу в ответ на его дары. Мне стало стыдно от того, что я не сумел по достоинству оценить дары, которые они отняли у своей бедности и принесли в Дом Отца Нашего. Они оставили свои наделы и виноградники, чтобы потрудиться немного над основаниями Царствия Небесного, без которого жизнь, что тянет их вниз, к земле, вообще не имела бы никакого смысла. Они это понимали всегда. Неграмотные люди, которые никогда не путешествовали дальше соседнего села. А я, путешественник по свету и собиратель всех лишних знаний, возомнил себя выше их! Мне стало стыдно, но стыд не мог меня мучить. Знаю – я слишком слаб и мал, чтобы мой грех имел большое значение. Единственный настоящий грех – это не желать того, чтобы Господь вселился в нас и стер бы все тени, заполнил бы все пустоты.
Я все молился и молился. Беспрестанно.
Тени исчезли. И ночь посветлела.
И звезды – то солнца, и свеча – то света творение. И незачем спать, пока не сгорят в нас все темные мысли и каждое, даже маленькое, наше деяние не наполнится вечным светом.
Свет ночи незаметно перешел в свет дня.
Я заметил также людей, которые прежде не появлялись в монастыре. То были люди из какого-то иного времени – монахи в иных, коричневых рясах, крестьяне в иных нарядах. У всех у них были спокойные, озаренные лица. Они приходили и уходили, никому не мешая, и им никто не мешал.
Началось совместное крещение детей и нескольких взрослых, которые из-за запустения не только монастыря, но и всего края после большой войны, а также из-за лености их родителей еще не были крещены.
Людская река влилась в церковь за святым правителем, который верхом на коне доехал до монастырских врат вместе со своими сыновьями. Старший из них оказался не по годам большим, с высоким лбом и необычными рыжими волосами. Тут же были и княгиня со своей свитой, и благородная монахиня Ефимия. И витязи.
Мы отреклись от сатаны и всех дел его. Все. Трижды. И трижды соединились с Христом. И в голос подтвердили нашу чистую веру.
И хотя за время пребывания в монастыре у меня в голове несколько раз мелькало сомнение, а был ли действительно крещен по приходе в этот мир, сейчас я успокоился. Потому что вспомнил все подробности обряда крещения. И опять, как и тогда, жадно вкушал Духа Святого, чтобы остаться в единстве с Господом Нашим.
Искупанные светом, мы стояли в водах Иордана, прямо под стенами монастыря, и молились, сооружая самую большую и самую прекрасную невидимую церковь. Мы клали новые живые кирпичи и скрепляли их штукатуркой всеобщего «Аминь!». А потом я через плечо рыцаря, покрытого металлическими чешуйками, увидел ее! Она стояла в воде, между теми, кто крестился. С коротко обрезанными волосами, одетая в одно только длинное белое льняное платье. Без украшений. Живая икона!
Я знал, что рыцарь, стоявший передо мной, погибнет в Косово и останется навсегда живым. Я знал, что вместо кустарника на холме за рекой однажды вырастет лес. Я знал, что речушка Раваница со временем пересохнет. Знал, что однажды и солнце изменит свой цвет, как в постоянном закате. Я лицезрел на мгновение и начало, и конец времен, но единственное чудо, которое меня смущало, был ее приход в Дом Отца Нашего.
Она ли нашла меня, или я ее нашел – не знаю. Знаю только одно: именно в тот момент, когда я подумал, что мне до конца земной жизни достанет одной лишь Раваничской долины обетованной вечности, именно в тот момент ее появление принудило меня объять сердцем весь свет.
Вода омыла с нее и мои, и ее грехи. И во второй раз. И в третий раз. Во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святого Духа. Аминь.
Она получила имя Жизнь. Вечная Жизнь. И печать дара Духа Святого, помазанием наложенную на нее, ощутил на себе и я. И на лбу, и на глазах, и на ноздрях, и на губах, на обоих ушах, на груди, на руках и ногах. Я освободился. Навсегда.
