— А санитары чистили коровник, как же еще. — Азамат скрипнул зубами. Когда Мишку, помогавшего ему с самого малолетства в учебке, убивали, когда убивали жену с дочкой… санитары, вооруженные до зубов, не спешили помочь. — Мутанты напали?
— Да. — Ильяс сплюнул. — Да и не только на них.
— Не только? — Азамат удивился.
Ильяс сплюнул, под смуглой кожей выступили желваки. Все немного прояснялось на глазах, если Азамат думал верно. Таких домов в округе явно хватало. И про приходящих ночью в селе знали. Но не говорили вновь прибывшим поселенцам, молчали, отдавая людей в жертву.
— У меня две трети отряда стоят вдоль железки. — Ильяс смотрел в сторону. Камча нервно била по голенищу. — Еле хватает, чтобы вон тех вывозить в поля, за скотиной следить и по лескам вокруг хотя бы какие секреты выставлять.
«Вон те», загруженные в телегу и двуколку, уже скрылись за поворотом. Азамат снова пожал плечами. Это не его дело, уважать правила местных, где бы он не оказывался, приучила жизнь.
— Но их не особо много, как понимаю?
— Нет. — Ильяс поиграл желваками. — Раз-два в месяц появляются, не чаще. Санитарам сказали, а они…
— А они давай мутантов среди жителей искать, да? — Азамат хмыкнул. Картина оказалась знакомой. — Ладно. Я убью этих тварей.
— Один?
— Справлюсь. Кое-какая помощь потребуется, но попробую сам.
— Отдохнуть, поесть, в баню сходить?
— Сперва дело. Мне надо еще раз зайти в дом. Тела сожгли?
— Да. Это… — Ильяс не стал мяться и ходить кругом да около. — Много заплатить не смогу. Чем возьмешь? Есть кожа, мех, шерсть, патроны тоже есть. Могу новой одеждой и обувью рассчитаться.
— Мне за друга рассчитаться надо… не стоит про это. Пойду в дом, огляжусь, потом скажу, что да как.
— Мутант твой, он, вообще, как? И кто?
— Драться не станет, спокойный он у меня. Лошадок посторожит. А сам то? Сам-то кот… просто большой.
Кирилка пришел в себя разом, вот-вот только спал и… И вынырнул из неглубокого кошмара. Утренний холод, смешавшийся с ночной привычной сыростью, пробрал до костей. Зубы выбивали дробь, левую ногу свело судорогой. Рядом тихонько шевелился Костя, скрипел уцелевшей левой стороной рта, судорожно тер грудь и сопел перебитым носом. Грудной и глубокий кашель мучил его дней пять, сосед частенько опасливо косился на слюну, сплевывая в ладонь. В ночь заступил рябой вертухай, имевший привычку злиться с утра по любой причине. Костю невзлюбил давно, сразу же по
Люди в корпусе просыпались. Замерзли все, но старались не шуметь. Лежали, кряхтели, всхлипывали и шмыгали забитыми носами, почесывались и попёрдывали. Несмотря на блестевшую замерзшими потеками парашу в углу, воняло знатно. Портянки, носки и чулки никто, ясное дело, не менял. Стирали их, как могли, оборачивали на ночь на самих себя или пихали под жесткие тонкие подстилки на нары. Но явно не все.
Кирилка вздохнул. Ему, родившемуся пусть и после Войны, к грязи привыкнуть оказалось тяжелее. Батя не давал ложиться спать не то, что с грязными ногами или лицом, куда там, держи карман шире. Не помыл шею с ушами, не выскреб пот из подмышек, так и останешься куковать во дворе, если батюшка не в духе. Если отец оказывался в духе, то, пока тлела самокрутка из сухой и ломаной
А здесь? А здесь воняло, именно что воняло, а не пахло, постоянно. Залежавшимся сыром немытых, гниющих от стрептодермии и грибка ног, с толстой и черной кожей подошв, с обломанными, содранными или темнеющими гематомами под ногтями. Несло тяжелой тухлятиной из каждого сапога и ботинка, стоящих, аккуратно лежавших… а то и просто брошенных на разбухших досках пола. Перло подвалом, мышами и мириадами умерших насекомых из-под них самих, растрескавшихся, скрипящих и проседавших под длинными нарами. Сбивало с ног сотнями крошащихся трухлявых зубов, несварением, поносом и газами от стада, лежавшего на необструганных досках, накрытых тощими травяными циновками, густо покрытых вшами и их яйцами. Разило как в хлеву, но от людей. Болезнями, голодом, страхом и отчаянием.
Лязгнул запор, второй. Бормотание и скрипы затихли. Замолк даже уже начавший свою вечную канитель полусумасшедший старик с заплесневевшей бородищей до пупа, спавший у параши. Утро могло начинаться по-разному. И чаще всего оно заявляло о себе плохо. Особенно в смену рябого.
— Подъем, выродки! — Загудели, разгораясь, лампы у входа. Ввалились сразу трое начальников, сытых, чуть пьяных. Плотные крепыши, обтянутые серыми мундирами, в подкованных сапожищах, до зеркального блеска начищенных ночью кем-то из рабов. День начался, и его секундомеры, тяжелые и твердые, эбонитовые и блестящие, вертели круги в правой руке каждого. — Па-а-а-д-й-ё-о-о-м!!!
