Даша зло сплюнула и отошла в сторону, пропуская грузчиков, тащивших ящики и тюки с вьюками. Морхольд не ответил, уставившись на забытую кем-то каску. Самую обычную, с облупившейся защитной краской, с еле заметным номером, аккуратно пропечатанным через трафарет на боку. По металлу, стекая прерывистой струйкой с провисающего навеса из дырявого железного листа, барабанила вода. Динь… динь… динь…
Динь… Капля ударила по шлему, по небольшому открытому местечку, по вспученному изнутри металлу, не защищенному камуфлированным чехлом.
Динь… Морхольд кашлянул, чуть не схватившись за гулко отозвавшуюся голову. В ушах звенело, накатывало шумом прибоя, услышанного им единственный раз в той, давно прошедшей, прекрасной и теплой жизни.
Динь… Парок, вырвавшийся через губы, медленно закрутился спиралью в холодном воздухе. Здесь, в Муханово, похолодало неожиданно и быстро. Он попробовал подняться.
Динь… Шлем был… кого? А, да, точно. Шлем носил Лепешкин младший. Как его? Серега, да. Он его как обтянул оторванным от бушлата капюшоном, так и ходил. Помнится, когда рвал ткань, голова бывшего владельца, вогнувшаяся внутрь после удара прикладом РПК от Лепешкина старшего, потешно качалась. А сейчас вон, сам Серж лежал, раскинув в стороны ноги. И дождь, крупными редкими каплями, позванивал по каске, динькал по металлу, видневшемуся через выгоревшую ткань. Пуля, явно «семерка», прошила шлем насквозь.
Динь… надо было встать. Перед глазами плавали яркие разноцветные круги. Хотелось плюнуть на все, свернуться в комок и так и остаться. И будь что будет, но…
Динь… Капли смешивались с густым вишневым компотом, растекающимся вокруг несчастной лепешкинской головы. Трещали очереди из РПК его старшего, отдаваясь в ушах ударами перфоратора. Что-то, как сквозь вату, орал Шворнев. Морхольд даже поморщился, настолько живо представил пока еще не услышанные перлы. Десантура остается такой всегда. Даже сейчас, спустя чуть ли не два десятка лет после последней войны. Никто кроме них, лихо заломить вытертый голубой берет, за ВДВ и не ебёт! Шворнев исполнял хака, предбоевой танец маори, на свой, сугубо русский лад.
— Уебаны! Давай, охуярки, подходи, блядь, всем, сука, хватит! Рукожопы ебаные, пидараы драные! Да ну хую я вас вертел, ебланы радиоактивные!
Штопанные контрацептивы и сраные долбоёбы подходили. И пока еще помирали. Бывший старший сержант бывшей армии бывшей страны бил точно. Шарашил из ПК, играючи удерживая его без всяких сошек.
Морхольд дико и глупо хохотнул. Было с чего.
Николай Саныч, основательный и сурьезный мужчина, командовал отрядом не зря. Сам он, разменявший уже пятый десяток и не растерявший ни сноровки, ни сил, повоевал достаточно. И в основном на Кавказе. Вот поэтому-то Морхольд и смеялся. Потому как прямо рядом со старшим сержантом ВДВ, нахлобучившим ушитый старенький берет, прикрывая ему спину, разбрасываясь не очень понятной наступающим жоподуям похабщиной:
— Таг вац! Тыг ца хул! — стрелял, еле успевая менять магазины, заросший медвежьей бородой Шамиль Алтамиров. Самый натуральный нохчо, гордый несгибаемый вайнах, чеченец, невесть как оказавшийся здесь, в умирающем Поволжье. — Хай да-а хаки-ца воллила ха, мудак!
— Боевое братство, блядь! — сплюнул Морхольд, наконец-то встав. — Твою ж дивизию!
А обложили их конкретно. Так, что не выкрутишься при всем желании. Он потрогал ухо, наплевав на свистнувшие рядом дробины. С такого-то расстояния, да из гладкостволки? М-да, тоже мне, воины, ага. Было бы их поменьше, хотя бы человек восемнадцать, или голов восемнадцать, они бы справились. Должны были бы справиться, да. Но не при таком раскладе, как сейчас.
Сбоку, из-за решетки небольшого кладбища, ударили очередями. Дождались, тачанки, видать, прибыли. Да на боевых буренках, не иначе. Махновцы, мать их. Он оторвал пальцы от уха, посмотрел на них, испачканных в крови. Контузия, етит ее за ногу, да через коромысло. Но звон звоном, ноги пусть шатаются, а с пулеметчиком надо что-то решать. Морхольд разорвал пластиковую упаковку ОГ, надеясь, что заряд к осколочной гранате не отсырел. Дернул ручку, открывая сопло. Сейчас-сейчас, с-е-е-е-й-ч-а-а-а-с…
— Эй, дядя Морхольд! — Даша дернула его за рукав. — Ты чего?
Он покосился в ее сторону. Дарья вздрогнула, успев уловить самым краешком что-то уходящее, что-то страшное и очень больное.
— Не знаю, на какой стороне мы тогда оказались. И с бабами у всех по-разному случалось, и сапоги Тимон снял с одного купчины, попавшего под дружественный огонь, и… и много чего случалось за последние годы, девочка. Знаешь, до войны были такие интересные люди, защитники животных.
— А зачем их защищать?
— Ну, это сейчас незачем, самому порой от них спасаться надо. Это, как раз, расплата, как полагаю. Так вот, Дарья краса, не русая коса, повторюсь, жили такие интересные люди. Некоторые очень активно защищали собачек, выброшенных на улицу, или там же просто напросто родившихся. И ведь правы, сукины дети, в чем-то были. Да, бросили, да, сами люди и виноваты в том, что потом на них набрасываются и рвут. Но вот какое дело, милая моя…
