Потихоньку к открытым платформам потянулись люди. Трое мужиков даже закатывали что-то, укрытое брезентом и опирающееся на три колеса. Морхольд покачал головой, мол, успеем, продолжая:
— Мне, конечно, песиков тоже жаль становилось… Порой, но не всегда. Это сейчас большая часть кабысдохов сама нас на куски порвет и не поморщится, а вот тогда, до войны, чуток по другому выходило. Но вот какая фишка, девочка, собаки-то, они, конечно, могли мило махать хвостами, пытаться лизнуть руку, непременно передавая глистов или даже эдак поваляться перед тобой на спинке. Много чего собачки умели в то время. Все из себя такие добрые, хорошие, несчастные и со страдающими глазенками. Потому, как мне думается, всякие глупые, и в основном бездетные личности, их и защищали. Как могли.
И все бы ничего, если бы псы на людей не бросались. И вот когда они это делали, Дарьюшка, мне как-то плевать хотелось на их голод, холод, брошенность и все остальное. Выбор прост. Или человек, или животное. Я выбираю, сам не знаю почему, человека. Даже если лично его не знаю. Человек, пусть он скотина и вредная, все же человек.
Ветер шлепал выбившимися тяжелыми листьями. Шлепал ими, отсыревшими, по трещавшим под его напором камышинам. Доски, замеченные днем, черные и явно прогнившие, скрипели. Воняло резко и сильно, мутя рассудок. Ацетоновая вонь сотен литров мочи, запах тухлых яиц от остальных нечистот и пронзительная резь рассыпанной хлорки. Ее Уколова узнала еще издалека.
На ощупь, стараясь ставить ноги аккуратно-аккуратно, Женя дошла до первого «очка», закрытого с боков брезентом, натянутым на покачивающиеся бревна. Надо же, захотелось сказать ей, прямо культура. Ветер взвыл снаружи, прорвался через прорехи в камыше и хлестко шлепнул по лицу, вбив все комментарии назад.
Захотелось развернуться и удрать назад, в чад хибары, к сохнущим у печки духовитым портянкам и дырявым шерстяным носкам. Плюнуть на все и попросить Азамата вернуться с ней сюда. Темнота, скрип и шорохи неожиданно стали пугать.
Уколова расстегнула ремень, носком нащупала край дыры, проехавшись по мягкому и расползающемуся в стороны. Вонь стала сильнее. Ветер стегнул по голой коже живота, старательно добираясь до паха.
— Твою-то мать… — Уколова всхлипнула, ненавидя саму себя. Ну да, девушка, это вам не негодяев в Дёме ловить, не под пули на тракте лезть. Это куда страшнее. Это, мать его, обычный деревенский сортир.
Она заставила себя раскорячиться, сжимая в кулаке несколько мятых листов, выдранных из книжки, найденной на лавке. Здесь, в Венере, литература явно имела свою цену. Ветер ударил еще раз, ледяным клинком пройдясь по ляжкам, разом покрывшимся мурашками. Скрипнула доска, еще и еще. Женя вздрогнула, понимая, что звук не случайный.
— Ну вот, милаха, ты и попалась… — голос, прокуренный и немолодой, раздался от входа. — Наконец-то…
— Д-а-а, всю дорогу жопкой своей крутила-крутила, вот и докрутилась. — Ответил кто-то в темноте.
Уколова сглотнула, поняв, куда делись два якобы спящих ходока. Скрип раздался ближе, еле заметный просвет закрыла фигура первого, чиркнувшего самодельной зажигалкой.
— Ты смотри-ка, Миш, как зыркает-то, хах, — хохотнул владелец «огнива», — Щас прям меня прожжет наскрозь взглядом, а, етить твою, деваха.
Второй подошел, задышав свежим перегаром. За едой ходоки несколько раз накатили самогона, явно наливаясь для храбрости. Разговаривать с ними явно не вариант, и Уколова сейчас желала только одного. Времени, чтобы натянуть брюки. Со спущенными до колен вряд ли что получится сделать.
— Ну, чей-то ты, милаха, задергалась? — Первый протянул руку, что-то держа в ней. Сверху на шею легла холодная змея обычного ремня. — Щас я тя, стреножу, и вперед. Не будешь дергаться, целой отпустим. Ты за пистолетик то лапкой не хватайся, ну его, поранишься еще.
Мысок сапога ударил по кисти, угодив точно в нерв, пальцы дрогнули, чуть позже плюхнуло и чавкнуло. Вот так вот, бульк, и незамысловато лишаешься одного из шансов на собственную защиту. Ремень натянулся, заставляя Уколову поднять лицо. Пахнуло немытым телом, грязным бельем и мочой. Сверху довольно гоготнули:
— Ой, девушка, извините, не подмылся. А ну, сучка, давай, работай!
Женя вздохнула, стараясь не трястись слишком сильно, и сглотнула. Вот рот сейчас не должен оказаться пересохшим, и горло тоже. Желудок, решивший заявить о себе, удалось смирить. И она заработала. Только недолго.
Ремень так и остался висеть у нее на шее. Ей пришлось зажмуриться, слишком сильно ударила горячая соленая струя, разом залив лицо и глаза. Желудок снова взбунтовался, ей пришлось вцепиться руками в замшелый брезент. Она выплюнула еще теплый комок, толкнула рукой орущего без остановки ходока, и без того начавшего падать. И тут грянуло громовым раскатом, добавив к засохшей крови еще что-то липкое. Ходока бросило вбок, тело тяжело ударилось об доски, дергаясь и все еще всплескивая кровью из разнесенной в клочья головы. Пахло порохом.
