Да что ж ты будешь делать?! Теперь уже Сурен улыбается в открытую. Смотрит на ребят – издеваются или нет. Только что по телевизору показывали, как в столице кавказцы танцуют лезгинку на Красной площади и как это не нравится москвичам. Но это же дикость. Просто так лезгинку никто не танцует. А те, что у вас на Красной площади танцуют, – это мелкие провокаторы. Сурен пытается это объяснить. Степан внимательно слушает. Полина понимающе кивает.
Да и не танцевал он никогда лезгинку. Более того, даже не любит смотреть, когда ее танцуют не умеючи. Эти пошлые движения, с выбрасыванием кулаков то в одну сторону, то в другую, на носках в туфлях со стоптанными каблуками. Асса! Если не умеешь, то лучше и не надо. Хотя один раз – ну, может, до этого, по молодости, тоже было – десять лет назад, в сорокалетний юбилей они с братьями устроили торжество во дворе дома. Напились порядком, понятное дело. Кто-то включил лезгинку. «Давай-давай». Потянули за рукав с одной стороны, с другой. И в какой-то момент, экспромтом, втроем – Сурен, Жорка и Андрей – понеслись пьяные между столами. И сами насмеялись, и гостей повеселили… Но в целом не любит он, когда танцуют лезгинку не умеючи.
– А кто вы по национальности – «карачаево-чер-ке-синец»? – спрашивает Полина, спотыкаясь на каждом слоге.
Сурен не удивится, если следом она спросит, кто тут президент страны или какая здесь валюта. Среднестатистический житель России плохо представляет, что такое Кавказ. Некоторых таксистов это задевает, потом они рассказывают эти истории как анекдоты. Но среди таксистов также гуляет замечание, оброненное забытым философом, что москвичи так же далеки от кавказских реалий, как кавказцы от остальной России.
Нет такой национальности – «карачаево-черкесец». Карачаевцы – один народ. Черкесы – другой. Первые относятся к балкарскому этносу. Вторые – к кабардинскому. То есть у них даже языки не похожи. Ирония еще в том, что в двух соседних республиках – Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии – «перепутаны» пары, потому что с точки зрения родства логичнее было бы иметь Карачаево-Балкарию и Кабардино-Черкесию.
Сурен не большой эксперт в этом вопросе, но его комментарий получается убедительным.
– …Вообще, – заканчивает он, – я ни к тем ни другим отношения не имею. Я русский.
Степан поворачивает на Сурена голову, Полина поднимает глаза. Забавно, что из его уст эта фраза всегда производит одинаковое впечатление на собеседников: с его-то носом, с его-то лицом быть русским…
– Отец у меня армянин, а мать русская. И есть у меня еще два брата-близнеца. Да, я из тройни. Мы выросли на Сахалине, и первых настоящих армян, кроме отца, я увидел только в армии. И жены у нас русские. Шутка в том, что мои братья считают себя армянами и детям дали армянские имена, а я считаю себя русским, и у детей моих русские имена. Вот такие близнецы.
– Три близнеца? Ничего себе, – удивляется Полина.
Они добираются до съезда на Черкесское шоссе, и автомобиль уходит на съезд вправо.
Много раз рассказывал Сурен эту историю, но она не до конца правдивая. На самом деле он никогда искренне не мог себе ответить, кто он по национальности. И с именами детей все не так просто. Старшего называл он, поэтому выбрал нейтральное – Станислав, Стас. А младшего жена называла – Сергей.
Полине приходит СМС-сообщение.
– Все, мы в роуминге, – сообщает она.
Степан начинает ковыряться в рюкзаке, зарываясь в него все глубже и все больше нервничая.
– Все-таки потерял наушники, – вздыхает он.
– Да, точно потерял. В «Сапсане» они были – мы вместе слушали, а потом, наверно, вывалились из кармана. Скорей всего, когда билет доставал для прохода через турникет.
– Кстати, по поводу музыки. – Степан поворачивается к ней полубоком. – Я тебе рассказывал свою теорию о разрушительном влиянии классической музыки на человека?
Он снова садится лицом вперед и рассказывает, глядя на дорогу:
– Мысль такая… Я к ней пришел, когда жил в общежитии с соседом, который играл на скрипке. Когда его накрывала депрессия, он доставал ее и пиликал до изнеможения. Это был акт, простите за выражение, музыкальной мастурбации. В один момент я понял, что музыка для него – это попытка избежать действительности. То есть вместо того, чтобы бороться с действительностью, он прятался за гармонию звуков.
– Не экстраполируй опыт одного человека на всех музыкантов, – говорит Полина.
– Подожди… И после этого открытия я стал обращать внимание на других музыкантов. «Экстраполировать», как ты говоришь. Возьмем уличных музыкантов. За редким исключением это маргиналы, которые плохо устроены в жизни.
Есть такой грешок за москвичами, думает Сурен, использовать «умные» слова. Интернет, технологии, мобильные телефоны. «Экстраполировать», «маргиналы». Не говорят так здесь. Младший сын как уехал учиться в Москву, потом вернулся на каникулы, и тоже стал говорить по-другому. Слова другие, выражения заковыристые. Умнее они там, думает он. Вспоминает про «патиссончика» и «слюнявый вечер» – слова, которые подарил тому типу в трилби. Думает, что в провинции люди попроще даже в словах. Печки-лавочки.