В это время они проезжают село Новоблагодарное. Дорога плавно скользит между невысокими холмами, и по правую руку открывается черное поле. Перед глазами Сурена мелькает образ тяжело идущего по пустырю человека, и он вспоминает вчерашнее виде́ние охотника. Поле как будто было именно это. Был такой же уклон. Чуть в стороне лесополоса. Только время суток было другое. Свет был серый, как при высоком тумане. Сурен даже вспоминает тяжесть своих кирзовых сапог и ощущение босых ног в них.
– …С таким же успехом можно сказать, что спортсмены ищут спасения в спортзале, художники – в рисовании, а какие-нибудь…
– Я не про это, а про то, что серьезное отношение к музыке может стать опасным антидепрессантом, который вместо того, чтобы побуждать человека к сопротивлению, глушит в нем инициативу. Музыкант выплескивает эмоции и успокаивается, а по факту остается на том же месте, где проблему встретил.
– Спортсмены могут так же бороться со своей депрессией и через поход в спортзал игнорировать…
– Да нет же! Спорт действует на организм ободряюще. В моменте ты выматываешься, но после готов свернуть горы. У музыкантов такого нет. Потому что музыкант восстанавливается через эмоциональный экстаз, а спортсмен – через физическую нагрузку. Ну, натурально, как онанизм: ты сегодня себя удовлетворил, пар выпустил, но как не было у тебя девушки, так и нет ее. А спортсмен хотя бы мышечную массу набирает, кубики на прессе тренирует, становится привлекательнее.
– Степа, ты себя слышишь? – вздыхает Полина. – Ладно, я не буду спорить. – Она отворачивается.
Сурен улыбается про себя. По поводу спорта как средства от плохого настроения – это он и сам знает. А вот на музыкальных инструментах не играет. Попробовал было представить, какая может быть разница между скрипачом и спортсменом, но управление автомобилем к этому не располагает. Мысль как курица застучала крыльями, но осталась на месте.
Через несколько минут Полина начинает задавать Сурену вопросы: далеко ли отсюда Чечня? Есть ли шанс, что чеченцы устроят теракт в Домбае? Много беженцев в Карачаево-Черкесии? Не опасно ей будет ходить по Домбаю без платка на голове? Кого больше на Кавказе – русских или нерусских? У вас есть пистолет для самообороны?
Сурен отвечает на эти вопросы. Ему это даже интересно. Пытается «умно» строить предложения, взвешивает каждое слово. Несколько раз поправляет Полину, что чеченец не равно террорист. Говорит, что на Кавказе не опаснее, чем в Москве. Рассказывает про многонациональность местного населения, что было стабилизирующим фактором в 90-х годах. Рассказывает про захват школы в Беслане и зрителей мюзикла «Норд-Ост» в Москве как пример угрозы, которая одинаково близка и далека для россиян по всей стране.
Въезжают в Суворовскую.
Про то, что события в Беслане происходили на его глазах, тоже рассказывает. У Полины и Степана это вызывает интерес, и он во второй раз за день пересказывает, как там оказался, как кормил журналиста бутербродами, как спали в машине, как слышали штурм школы. Вспоминает, что журналист был простоватый на вид, что еще по пути в Беслан он купил несколько блоков сигарет, которыми потом делился с нужными людьми. «Тертый калач». Подумал было упомянуть про сына, который в Москве учится на журналиста, но не стал.
Мысль о сигаретах подхватывает Степан. Говорит, что никогда не понимал готовности курильщиков делиться сигаретами. Одни этим бессовестно пользуются, другие на это вечно ведутся, при этом делиться с алкашами им не жалко, но бабке-попрошайке фиг кто подаст.
Сурен согласен. Говорит, что это из-за нашей истории, в которой половина страны прошла через лагеря. Там поделиться с соседом табаком или спичкой значит помочь, значит остаться человеком. Времена изменились, поколения сменились, а народная травма осталась.
Полина рассказывает, что за границей не просят сигареты, потому что они там дорогие. Попробовали они в Амстердаме «стрельнуть», но их каждый раз переспрашивали, что именно они хотят, не веря своим ушам, и все равно отказывали.
– «Тамлык», – читает Степан название на дорожном указателе. – А что значит «Тамлык»?
Тамлык – это река. Но значит ли это что-то на местном языке, Сурен не знает.
Степан говорит, что до этого еще была река Кума.
– У меня двоюродный брат живет в Краснодарском крае, – рассказывает он, – он всех кругом называет кумами или кумовьями. Так смешно. Какие-то вечера на хуторе близ Диканьки.
– Есть такое, – подтверждает Сурен. – Все русские тут называют друг друга либо брат, либо кум. Это чисто южная тема.
Продолжает рассказывать про реку. Мост через Куму, говорит, был при въезде в Суворовскую со стороны Пятигорска, а при выезде (то есть со стороны Черкесска, пальцем тычет в его сторону) течет мелководный Тамлык. Кума длинная, впадает в Каспийское море.
– В Каспийское? – удивляется Полина.
Сурен задумывается, не перепутал ли. Может, в Черное? В общем, то ли в Черное, то ли в Каспийское, говорит он. Но тут же себя поправляет:
– Точно в Каспийское, потому что в тех краях много сел носят ее имя – Нефтекумск, Левокумское, Правокумское…