Толик Топчин без новых происшествий и даже без "троек" закончил школу, получил весьма благопристойный аттестат, однако на вступительных экзаменах на факультет журналистики МГУ не добрал одного балла. Хотя, как зло говорила матери Толика мама также провалившейся на экзаменах абитуриентки из Калинина, дело вовсе не в баллах, и понятие "приемная комиссия" подразумевает прием денег, а не чего-то там еще. Тем не менее, Толик все же стал студентом главного вуза страны, поступив на заочное отделение журфака. Учебу он совмещал с работой внештатного корреспондента газеты "Молодой ленинец", где начал публиковаться еще до поступления в вуз, пописывая по заданию редактора заметки о спортивной и культурной жизни города, а позже — о молодых ударниках социалистического труда и о горячей поддержке городской молодежью политики перестройки и гласности в стране. Среди заочников Толик заслуженно считался одним из лучших студентов, и спустя год ему, с помощью влиятельных знакомых матери, удалось, досдав разницу в программах, перевестись на дневное отделение и перебраться в Москву.
Отец, который, казалось, только этого и ждал, тут же развелся с матерью и женился на своей младой подруге. Мать осталась в опустевшем доме одна. С отцом они отныне встречались лишь в тех случаях, когда Толик приезжал из Москвы на выходные или каникулы. Видимо, боясь, что мать откажется брать у него деньги, отец всякий раз совал освященные ленинским профилем бумажки в руки сыну, провожавшему его после совместного ужина трех людей, которые когда-то были единой семьей. Большая часть бумажек предназначалась матери, меньшая — лично Толику. "На всякие глупости их только там в Москве не транжирь, — предостерегал отец. — Главное — питайся хорошо". Голодать и отказывать себе в прочих удовольствиях студенческой жизни, тем более, в глупостях, Толик, естественно, не собирался, однако просаживал на них далеко не все отцовские пожертвования. Половина полученной от родителя суммы регулярно тратилась на приобретение американских долларов у "черных" менял, с которыми его свели искушенные однокурсники и которых можно было найти буквально в двух шагах от здания журфака — у Манежа, "Националя" или "Интуриста". На сленге студентов этот валютный треугольник назывался "МаНИ" — по аналогии с английским money. Заокеанские money-мани Тэтэ хранил у сестры, к тому времени ставшей аспиранткой и замужней женщиной. Сестру, правда, пришлось долго уговаривать спрятать у себя в жилище жестяную банку из-под печенья со сладкими мечтами Толика об Америке. "Ты рехнулся?! — пришла в ужас сестра, услыхав в первый раз просьбу брата. — Это же запрещено законом!". "Не бойся, теперь за это уже не расстреливают, — успокоил Толик. — И в тюрьму не посадят, если никому об этом не проболтаешься — ни родителям, ни мужу своему". — "Но зачем тебе валюта?!". — "Зачем человеку деньги?.. Действительно, зачем? Чтобы как-то дотянуть до наступления коммунизма, когда все будет бесплатно". — "Толик, не паясничай! Я тебя абсолютно серьезно спрашиваю: зачем тебе валюта?". — "Для самоутверждения. Тварь я дрожащая или, в конце концов, право имею? Право покупать валюту. Ну, шучу, шучу, Тань!.. Валюта всегда может пригодиться. Сама подумай: если ее продают, пусть и тайно, значит, на что-то она годна. Вдруг получится в валютную "Березку" просочиться. Или того больше: за границу поехать. Вот когда вернусь оттуда с подарками в чемоданах, карманах и за щеками, тогда, поди, не будешь спрашивать: на что мне нужна была валюта? Тань, ну очень прошу тебя, спрячь ее где-нибудь у себя!.. Я ж в общаге ее не могу держать… И у родителей тоже. И не вибрируй ты! Говорю тебе: сейчас с этим уже не так строго".
Долларов пока было не шибко много, но Толик все равно ликовал: заморские купюры представлялись ему первыми кирпичиками в основании его личного моста в Америку. Впрочем, со временем тощая стопка бумажек начала быстро жиреть, вследствие чего ее пришлось переселить в более вольготный, но не менее сладкий футляр из-под рахат-лукума. Причиной прибавления в объеме и весе валютной заначки стали прибавившие в щедрости отцовские взносы: отец уволился с завода, переключившись с ремонта военной техники на ремонт санузлов и ванных комнат обеспеченных сограждан, что в нынешние неуклонно меняющиеся времена оказалось занятием более прибыльным. Деньги отец по-прежнему вручал сыну исключительно за периметром своей бывшей квартиры. На материнскую долю Толик никогда не посягал, добросовестно передавая матери весь причитающийся ей транш. "Чего отец их мне-то не отдаст? — спрашивала в таких случаях мать. — Стесняется, что ли? Он бы лучше другое стеснялся делать". Деньги она переводила на сберкнижку, говоря, что подарит ее Толику, когда тот закончит университет.
Переехав в Москву, Толик на первых порах порывался разыскать Веронику, тоже, наверняка, поступившую в какой-нибудь столичный вуз. Однако очень скоро безостановочная карусель студенческих будней, гулянок и пьянок выветрила у него из памяти воспоминания о бывшей однокласснице.
