По инерции Толик продолжил движение на Запад и добрался до Калифорнии, завершив, таким образом, свой великий переход от Атлантического побережья США до Тихоокеанского. Однако это не преисполнило его гордостью или радостью. Он завертелся на месте растерянным жуком, не зная, что теперь делать и куда направиться дальше. Обращаться за помощью к родне Троя он не осмелился не столько из-за их очевидно прохладной, хотя и внешне доброжелательной реакции на его появление, сколько все из того же опасения быть выданным полиции. Узнав, что парень из СССР, которому они любезно позволили погостить немного в их стране, на самом деле вынашивает коварные противозаконные замыслы, собираясь пополнить армию нелегальных мигрантов, троянцы наверняка не захотят создавать себе и своему отзывчивому Трою лишних проблем и донесут на Толика куда следует. И тогда всему конец, конец его мечтам, а, стало быть, конец его жизни, прощай, Америка, прощай навсегда… Но нет, не для того он положил свою пусть пока короткую жизнь на алтарь американской мечты, чтобы совершить турпоездку по США и отчалить восвояси в родную, но постылую гавань.
Проблемы выбора — "вернуться домой или остаться в Америке" — перед Толиком не стояло и не могло стоять. Он решил выжить, во что бы то ни стало выжить в этом бурном и мутном потоке американской действительности, хватаясь за все стебельки и корни, за которые может ухватиться увлекаемый негостеприимным течением нелегальный иммигрант, хватаясь за любую работу — даже низкооплачиваемую и непрестижную, столь резко контрастирующую с его юношескими грезами. Однако и эти хрупкие соломинки надежды провидение протягивало ему неохотно. Непрерывные поиски новой работы, нового способа выторговать у судьбы лишнюю сотню долларов, а также боязнь привлечь к себе пристальное внимание полиции предопределили американскую одиссею Толика, в ходе которой он несколько лет скитался по стране, продвигаясь в обратном его первоначальному туристическому вояжу направлении — с запада на восток, с последующим поворотом на север, из одного штата в другой, от одного временного пристанища к следующему, от подработки до подработки, встречаясь и расставаясь со случайными попутчиками — такими же, как он сам, нелегалами или полноценными счастливчиками-американцами, напарниками по работе или работодателями, чьи лица стирались из памяти, как стираются из памяти лица людей на перроне уносящейся в прошлое станции, очередной остановки на пути следования странника. Вместе с азиатами, по-муравьиному трудолюбивыми и неустанными, он собирал сливы и персики на сезонных работах в Калифорнии. Собирал листья с безмятежно-сапфирной поверхности бассейна на канзасской вилле, владельца коей он никогда не видел — лишь управляющего. Собирал дерьмо и шерсть в собачьем отеле в Айове и делал много другой работы, о существовании которой прежде не догадывался, как и о возможности своего участия в ней. Там же, в Айове, Толик, неотступно преследуемый страхом быть разоблаченным полицией и депортированным из страны, приобрел через своего знакомца Мэтью, флегматичного патлатого парня, поддельные водительские права на имя какого-то Скотта Фортенблаха, воспользоваться которыми Толику, впрочем, так и не удалось. В чужой стране выдавать себя за другого человека, прикрываясь фальшивыми документами, — нервного по натуре Толика пугала и эта мысль. Поэтому права Фортенблаха были для него чем-то вроде пистолета: он решил вытаскивать их в самой критической ситуации, когда деваться уже некуда. В ситуациях менее критических Толик решил прикрываться простенькой легендой: он — журналист из Москвы, пишет книгу о свободе и демократии в Америке. Дескать, в России, которая только учится быть свободной и демократичной, такие книги сейчас очень нужны, да. А чтобы лучше понять Америку и иметь свой гамбургер насущный, он не только путешествует по этой прекрасной стране, но и подрабатывает доступными способами.
