Одна из стюардесс заметила странное состояние симпатичного парня в модной куртке и джемпере цвета слоновой кости. "Вы себя неважно чувствуете? — участливо спросила она Тэтэ. — Может, вам аспирину дать? Или воды?". "Нет, спасибо, все в порядке, — ответил он. — Просто укачало немного". — "Вам принести гигиенический пакет?". — "Нет-нет, спасибо, уже все прошло. Почти…". — "Ну, если что-нибудь понадобится, позовите меня или кого-нибудь из стюардесс, ладно?". Она была столь же красива, сколь и обходительна — единственная молодая и красивая стюардесса на борту в том рейсе. Уронив в проходе пустой стаканчик, она наклонилась, невольно вызвав столбняк у сидящих окрест мужчин, узревших, как вспух шрамами нижнего белья ее обтянутый форменной юбкой великолепный круп. "Всего хорошего!", — улыбнулась стюардесса Толику на прощание, когда лайнер приземлился в аэропорту имени Кеннеди, и герметичные врата в новую жизнь пригласительно отверзлись. "Всего хорошего!", — машинально ответил Толик и вышел в душный нью-йоркский вечер, как в открытый космос. Чувствуя, что у него подкашиваются ноги, Толик сошел по трапу и, ступив на американскую землю, от наплыва чувств едва не потерял сознание. То, что еще лет семь тому назад казалось ему недостижимым или почти недостижимым, свершилось. Он осуществил свою грандиозную мечту. Он в Америке.
В московском метро невозможно случайно встретить знакомого человека. Хоть всю жизнь в нем катайся. Помнится, кто-то из однокурсников Толика на журфаке МГУ говорил, что вероятность встретить знакомого в московском метро — 1 процент из 101. То есть, 100 процентов, что не встретишь. А в самолете "Аэрофлота", оказывается, можно два раза подряд встретить одного и того же человека, при том, что между первым и вторым разом пролегло нечто неизмеримо большее, чем просто пять лет, нечто большее, чем просто время. Должно быть, между ними пролегло то, что отделяет настоящее время от прошедшего, — глубокое и темное ущелье вневременья, что темнее и глубже, чем сам Атлантический океан. Толик сразу вспомнил ту милую приветливую стюардессу, с которой пять лет назад летел из Москвы в Нью-Йорк. Теперь он летел с ней из Нью-Йорка в Москву. Вообще-то, он хотел лететь рейсом американской авиакомпании, но Фрэнк Уайлдмен, владелец газеты, бумажные поля которой усердно возделывали Толик и его жена Линда, в очередной раз устроил редакции большую трепку. Опять, как рассказывала Линда, кричал на совещании редакторов, что газета превратилась в тухлую рыбу, от которой воротят морду даже бродячие коты — мало, что взыскательные читатели, опять обещал выбросить без согласования с профсоюзом в окно всех редакционных дармоедов и набрать новую команду из голодных и шустрых, готовых, если потребуется, проникнуть в спальню к губернатору штата и в сортир к местной баскетбольной звезде.
В такой тревожной фронтовой обстановке недельная отлучка из редакции пусть и рядового репортера могла быть воспринята, как дезертирство, и стоить головы и самому дезертиру, и его непосредственному начальнику. То есть, Линде, о чем она прямо Толику и заявила. Пришлось едва ли не в последний момент сдавать билеты, дожидаться, когда в клокочущей гневом душе Фрэнка Уайлдмена, а, вместе с ней, и в редакции уляжется буря, и лишь затем, пользуясь временным затишьем, вылетать в Москву ближайшим рейсом. Им и оказался рейс "Аэрофлота" со старой знакомой на борту.
Знакомая стюардесса не слишком постарела, да и не могла слишком постареть за эти годы. С ней произошла более неприятная для женщины штука: стюардесса заметно располнела. А все очарование и прелесть женщины, как известно, исчезают в жировых складках скорее и бесследнее, чем в самых бездонных морщинах. Это, увы, случилось и со стюардессой, чье раздавшееся лицо поглупело, вся фигура стала грустной и грузной, обтянутый все той же форменной юбкой, но уже большего размера, зад вызывал у мужчин не похотливое томление и учащенную циркуляцию крови, как прежде, а лишь ленивое раздражение. Впрочем, хотя воздушная фея и превратилась в тыкву, улыбалась она все так же приветливо и искренне. А вот Толика, судя по всему, не узнала. Не узнала в успешного вида молодом мужчине в седьмом ряду второго салона того дерганого, страдающего аэрофобией парнишку, что пять лет назад летел из Москвы в Нью-Йорк. Да и кто бы на ее месте узнал? В седьмом ряду второго салона сидел уже другой Толик. Даже не совсем Толик, а Нэт, как называли его на американский манер коллеги, — возмужавший, обамериканившийся Нэт Топчин, имеющий 900 долларов дохода в месяц, подержанный, но резвый "шевроле" 1979 года выпуска, подержанную, но резвую жену 1951 года выпуска, но главное — вожделенную гринкарту, вид на жительство в США. Это еще не американский паспорт, еще не пропуск в рай, но, несомненно, — пропуск в чистилище, в предбанник рая.
