Вернулась сестра. Поставила розы в наполненную водой банку. Вынула из сумочки пакет с тряпками, извлекла из-за памятника ободранный веник и начала подметать, отмывать, отчищать. "Отец был на похоронах?", — спросил Толик. — "Конечно. Он и оплатил все похоронные расходы. Мы сами вряд ли потянули бы". — "Вы с ним часто видитесь?". — "Почти не видимся, созваниваемся лишь иногда". — "Как он? У него все в порядке?". — "Какие-то сложности у него были на работе года два тому назад, но сейчас вроде все ничего". — "Я завтра хочу съездить к нему. Поедешь со мной?". — "Нет, два отгула подряд мне в институте не дадут. Поезжай один. Может быть, на выходных, перед твоим отлетом, съездим вместе, если получится". — "У него все тот же адрес, телефон?". — "Насколько я знаю, да". — "А телефон или адрес его работы у тебя есть? На тот случай, если я его дома не застану?". — "Да, у меня где-то записано. Приедем — найду". Она села рядом с Толиком, вытирая руки платком. Опять замолчали. Птицы в тишине щебетали, будто души умерших. "Ну, что, пойдем? — поднялась сестра через несколько минут. — А то я сегодня хотела еще дома уборку сделать, раз уж день свободный выдался…". — "Пойдем". "Прощай, мамочка", — сестра провела ладонью по фотографии матери. "Прощай", — повторил Толик и сделал то же самое. — "Пойдем, Толик. И не оборачивайся назад. Не надо оборачиваться".
Вечером он несколько раз звонил отцу, но трубку никто не поднял. "Наверное, его дома еще нет, — предположила сестра. — Я помню, он говорил, что обычно поздно приходит". Так и не дозвонившись до отца, Толик, тем не менее, решил не откладывать визит в родные палестины и на следующий день выехал рано утром, заранее предупрежденный Кириллом о пробках и сложной дороге. "Если дорога в ад вымощена добрыми намерениями, то наши дороги — райские, потому что они вымощены чем-то очень недобрым, — пошутил Кирилл. — Это тебе не Америка с хайвэями. К тому же, ты сам видел: снег растаял, трассы скользкие. Так что, поезжай осторожненько, не лихачь и приключений не ищи".
До своего родного городка Толик доехал не быстро, но без приключений. Настроение у него было уже не таким подавленным, как вчера после кладбища. Солнце вновь засияло на небе и в его душе. Он приехал в свое детство. Город детства напоминал бродячую собаку — чумазый, взъерошенный и веселый. Очень чумазый — даже для весны. Толик и не подозревал, каким, оказывается, опрятным был их городишко прежде. Теперь, при виде мусора, засыпавшего родные просторы, словно вулканический пепел — улицы расположенного неподалеку селения, это становилось очевидным. Над мусорными заносами возвышались, подобно выросшим из сора ахматовским стихам, понатыканные повсюду ларьки. Они представляли собой какую-то помесь музыкальных автоматов с избушками на курьих ножках. Ларьки бодро торговали алкоголем, сигаретами и нехитрой снедью под звуки бодрых же и развязных песенок. Песенки вроде были те же самые, которыми ублажали свой слух непритязательные приятели и подружки Толика в университете. Или не те?.. Он прислушался. Мелодии вроде похожие. Вот только исполнители, судя по голосам, вернее, их отсутствию, — или пьяные, или выросли в местах, отдаленных от музыкальных школ и училищ. Зато песни несутся из всех ларьков — что в Москве, что здесь. "Американ бой, американ джой, американ бой фор олвэйс тайм, американ бой, уеду с тобой, уеду с тобой — Москва, прощаааай!". "Это Сан-Франциско — город, полный риска! Это Сан-Франциско — мэйд ин Ю-Эс-Эй!". Они сговорились, что ли? Гостя из Америки встречают? "Гуд бай, мой мааальчик! Гуд бай, мой миленький!". О, не только встречают, но и провожают уже. "Позишн намбер уан. Говоришь: "Не дам!". Позишн намбер ту: мол, только ему!". Ну и ахинея… Вот, значит, какая музыка ныне тут в чести. Попсовый бурьян совсем, стало быть, заглушил рок-посевы на музыкальной ниве его бывшей Отчизны. "Фор элвэйс тайм"… Толик хмыкнул.
Подступы к ларькам были усеяны пустыми бутылками и пивными банками. Толик почему-то вспомнил, каких зачастую нечеловеческих усилий стоило им в студенчестве раздобыть выпивку; как однажды в общежитии они купили у вьетнамцев бутылку водки, после которой однокурсника Толика волжанина Ромку всю ночь рвало и корежило, словно черта — перед иконостасом, пока под утро его не увезла вызванная кем-то "скорая". Хотя с другими участниками попойки ничего худого, кроме давящего на череп похмелья, не приключилось. Вспомнил, как однажды в незнакомом дворе напоролся на двух мужиков, которые разбавляли одеколоном воду в граненом стакане. Изобретатели парфюмерно-алкогольного коктейля радушно предложили Толику присоединиться к их маленькому празднику, протянув неожиданному гостю стакан с полученной жидкостью молочного цвета, но Толик благоразумно отказался.
…Он притормозил возле одного из ларьков, намереваясь купить водки (с отцом же надо будет посидеть при встрече), но, взглянув на раскинувшуюся подле ларька младшую сестру Гримпенской трясины, передумал. Купит потом возле отцовского дома, и не в ларьке, а в магазине поприличнее.
