– Сейчас поищу. Пишут, что второго февраля сорок третьего года, когда фашистская группировка сдалась в плен.
– Февраль у нас второй месяц? – У Гоши в голове что-то заискрило. – И до победы оставалось… чуть больше двух лет.
– Операция контрнаступления называлась «Уран», – продолжал сообщать Эдик.
– Стоп! – закричал Гоша. – Посмотри номер урана в таблице Менделеева.
– Атомный номер – девяносто два, – быстрее интернета сообразила Зара.
– Ребята, что-то многовато двоек в этой истории. Вам не кажется? – Гоша не столько спрашивал, сколько утверждал.
– Ты хочешь сказать, что… – Эдик проснулся окончательно.
– Что мы можем попробовать подобрать пароль, – срывающимся от волнения голосом сказал Гоша. – Давай еще раз. Что там с двойками?
– Двести ступеней от подножия Мамаева кургана, по числу дней битвы… На картах обозначалась как высота сто два… тогда же вышел приказ «Ни шагу назад!» за номером двести двадцать семь… – начал собирать в интернете Эдик, – более двух миллионов солдат…
– И до Берлина две тысячи двести километров по прямой, – включилась Зара.
Гоша вдруг понял, почему Влад так назвал свою программу. Это было не простое хвастовство – дескать, ни один вирус не сможет одолеть его творение. Он сделал это от тоски по Родине, от оглушительного контраста с новой реальностью. В письмах он пыжился, острил, оттачивал остроумие. Но под слоем шуток таилась боль. Все вокруг было чужое. Да, оценили его профессионализм, пригласили на работу, хорошо приняли. Но укоротили Владимира до пижонского Влада, бесконечно спрашивали про медведей, про мороз и водку. Он отшучивался. Политкорректно – в беседах; зло, язвительно – в письмах Оксане. Создавая защиту от вирусов, Влад хотел застолбить свою память о Родине. С ее Мамаевым курганом, с ее славой и величием, с ее морозом и наркомовскими ста граммами. С мужиками, которые сдюжили. С женщинами, которые разделили ношу поровну, обойдясь без феминистских лозунгов. Так появился «Сталинград».
– Двести дней бились, второго февраля выдохнули, а потом еще две тыщи двести километров шли до победы, – сказал Гоша.
– Уверен? – спросил Эдик, понимая идиотизм вопроса. Никто не мог быть ни в чем уверен.
В полной тишине Гоша набрал пароль: 20002022200. Здесь были двести дней сражения, дата окончания битвы и долгие две тысячи двести километров до Берлина.
На несколько секунд у ребят перехватило дыхание, «Сталинград» не спешил сдаваться. Пароль подрагивал на экране, стуча в невидимые двери. И ребята почти физически чувствовали, как там, за дверьми, кто-то придирчиво ворчит, шарит по карманам в поисках очков, долго (господи, как же долго) сверяет цифры, шаркая тапками, идет к дверям и… открывает их.
«Система защиты отключена», – появилась на экране бесстрастная надпись.
В мире иногда случаются чудеса. Особенно если это кому-то очень нужно.
Остальное было делом техники. Всего лишь запустить вирус, пожирающий фотофайлы, и установить время его активации. Задача несложная, чисто техническая.
Гоша с Эдиком как-то обмякли, раздавленные нервной перегрузкой.
– Идите спать, – скомандовала Зара.
В ней опять проснулась глубинная женщина, которая знала, что мужчину нужно беречь для главных дел. Убить мамонта, защитить хижину и зачать ребенка. Женщине достается все остальное: разделать мамонта и приготовить из него еду, навести уют в хижине и вырастить ребенка.
– Какое время установим? – уточнила Зара.
Гоша прикинул завтрашний маршрут, выверяя его по часам. Заложил время на дорогу, на обмен любезностями с Оксаной, на чай с червяками. Потом он торжественно демонстрирует свою работу. И наконец удаляется восвояси, оставив ноутбук в идеальном порядке… В общих чертах все ясно. И он назвал Заре время, на которое нужно поставить будильник для спящего до поры до времени вируса.
Вирус был подобен бомбе с часовым механизмом. Но, в отличие от бомбы, он не убивал, а спасал. Спасал репутацию Влада. Правда, для этого пришлось пожертвовать светлым будущим Оксаны, но Гоше почему-то было ее не жалко.
Зара сосредоточенно застучала по клавишам, но этот звук не мог помешать Гоше и Эдику уснуть. Даже если бы рядом палили из пушек, они бы все равно провалились в сон. В глухой, плотный, всеобъемлющий. На какое-то мгновение между сном и явью Гоша успел подумать, что его мама никогда бы не сдала отца, какие бы письма он ей ни писал. Но эту мысль додумать не удалось. Наползающая темнота подарила ему покой.
Эта ночь была бессонной не только для Гоши и его друзей. Не спал и Влад.
Впрочем, он уже давно практиковал бессонные ночи. Между ним и Москвой разница во времени составляла семь часов. Когда в Москве был вечер, у него разгар рабочего дня, не до разговоров. Точнее, не для тех разговоров, которыми он жил последнее время.
Ему нужно было остаться в комнате одному, приглушить свет, устроиться поудобнее в своем правильно обмятом кресле и, набрав номер, сказать такое волнующее:
– Надюш, привет.
