– Годы войны меня состарили.
– Ты немногим старше меня.
– А чувствую себя старухой.
– Какой ты была тогда? До войны?
– Легкой, милой, кокетливой. Я многим нравилась.
– Ты и сейчас…
– Сейчас я научилась говорить прямо, без прикрас. Быть честной, неудобной.
– Разве это плохо?
– Это не всем нравится. Но у меня слишком мало времени, чтобы лгать. У всех нас слишком мало времени.
Она стояла у меня в дверях.
– Лиля?
– Пригласишь войти?
Она затушила сигарету.
Мама вышла в коридор, застыла, загораживая проход. Шея ее вытянулась, как у черепахи, вылезшей из панциря. Она не скрывала любопытства – ко мне ни разу не приходила женщина.
– Алла Акимовна, Витина мама.
– Лилия Черных.
Лиля протянула руку, мама слабо пожала ее пальцы.
– Я пройду?
Мама прижалась к стене.
– Конечно, конечно. Я посижу тихонько.
Мама ушла на кухню. Я прекрасно знал, что ей будет слышно каждое слово.
– Откуда у тебя мой адрес?
– Стало любопытно, где ты живешь.
Я покраснел. Отчего-то мне стало стыдно, хотелось рассказать, что у нас есть дом в Энгельсе, что это лишь временное пристанище, я окончу университет, и мы вернемся…
Неловкость вызвала во мне негодование. Она без приглашения пришла ко мне в дом, а я стою перед ней, как первоклассник, и волнуюсь!
Она увидела икону.
– Верующий.
– Это бабушки.
Лиля внимательно осматривала помещение, и на секунду у меня проскочила мысль, что это обыск.
– А вот и чай, – мама вышла с подносом.
– Спасибо, но мне пора.
Она положила на стол пакет.
– Что это?
– Откроешь – увидишь. Надеюсь, ты разберешь почерк.
– А как же чай?
– Извините. Как-нибудь в другой раз.
Я пошел проводить ее.
– Оказалось, мне важно, чтобы кто-то прочел.
Несколько дней прошло, а до сих пор не могу прийти в себя. Выступал с докладом о взаимосвязи русской литературы и философии. Едва произнес: “Ни одно учение не является догмой, на смену одной парадигме приходит другая”, поднялся Боря. Дальше события разворачивались стремительно. Он прицелился хищным взглядом и произнес: “Это что же, товарищ Славинский, по-твоему, получается, и на смену марксизма придет новое учение?”
Я изумленно смотрел на него, как бы вопрошая: что на тебя нашло? Попытался отшутиться, что и слова мои не догма, и что я с интересом выслушаю возражения. Но Боря разошелся. Он обратился к аудитории: “Граждане! Если мы позволим себе усомниться в том, что идеи основоположника марксизма вечны, если хотя бы допустим, что завтра на смену идеям Маркса придут идеи… – он выдержал паузу. – Того же Славинского”. Кто-то хмыкнул. Я замер. Передо мной сидела толпа юношей и девушек, для которых марксизм – сама жизнь. Я стоял и молчал. Отчего-то вспомнил Льва Невельсона.
Из оцепенения вывел голос профессора: “Щепетильников, что за спектакль? Продолжайте, Славинский”. И я продолжил. Хоть и стоило мне это огромного труда.
После конференции подлетел к Боре.
– Ты с ума сошел?
Боря оттолкнул меня и ушел.
Боря со мной не поздоровался. Я не мог оставить это просто так, догнал его после лекций.
– Борь, ты из ума выжил?
Он ускорил шаг, я за ним.
– Думаешь, я не знаю?
– О чем?
– Дурак, познакомил вас.
– Ты про Лилю? Что ты себе придумал?
– Брось.
– Да она не нужна мне.
– Не оправдывайся.
– Да за что мне оправдываться?
– Что я, по-твоему, слепой? Не вижу, как она на тебя смотрит. А сам!
– Глупости!
– Были бы глупости, не горячился бы так. Смотри, вспыхнул фитилем.
– Оттого, что ты мелешь чепуху.
– Не ожидал от тебя. Не ожидал. Виктор Славинский – скромный, тихий парень. И с Лилей Черных!
Мне это порядком надоело.
– А знаешь, почему на тебя она не “так” смотрит. Потому что ты дурак.
Я остановился, а Боря пошел дальше.
Дорогая Клара! Боря не прав. Мне хотелось бы, чтобы ты знала, что Боря не прав. Я пишу не для того, чтобы оправдаться. А впрочем… Отчего-то мне важно, чтобы ты знала. У меня нет чувств к Лиле. Она умна, красива, она интересный собеседник. Но она – не ты. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Просто знай это. Просто знай.
Лиля снова пришла неожиданно. Я не успел спрятать нашу с Кларой фотографию.
– Красивая, – сказала Лиля и взяла фотографию со стола. На ней Клара в легком ситцевом сарафане.
Я выхватил снимок у нее из рук.
– Прочитал?
– Прочитал.
– Что скажешь?
– Автор не боится противостоять устоявшейся точке зрения. Никем прежде так живо и выразительно не была рассмотрена художественная ценность агитационного плаката. Если уважаемая комиссия спросит моего мнения, то я считаю, что данная работа заслуживает высокой отметки и представляет ценность для научного сообщества.
– Благодарю.
Она снова не осталась не чай. К великому сожалению мамы, обеспокоенной моей личной жизнью. Только Лиля за порог, мама завела шарманку:
– Какая прекрасная девушка. Отчего бы тебе не приглашать ее чаще?
– Оттого, что она приходит без приглашения.
– Вот знаешь, что я считаю? Пора бы озадачиться, Витя.
