Ведь я его любила, ведь я отчего-то вышла за него замуж… Помню, как вдруг отчетливо увидела его недостатки. Уши оттопырены, кончик носа загнут. Глаза глубоко посажены и расположены слишком близко друг к другу. Плечи покатые, узкие. И весь он сам какой-то слишком узкий. А когда волновался, покрывался пятнами и заикался. Помню, как осознала: ничего, кроме жалости и раздражения, я к нему не испытываю.
И когда он заговорил о детях… Я сказала, что о них не может быть и речи, пока я не закончу университет. Так я получила отсрочку.
Он надеялся, что я изменю свое решение.
В какое негодование он приходил, когда слышал, что очередная студентка сделала подпольный аборт. Я отстаивала право женщины самостоятельно распоряжаться своим телом.
Едва я сдала экзамены за второй курс, началась война. Разговор о детях отпал сам собой.
Светские беседы прекратились, радио молчало, газеты не приходили. Все разговоры – о хлебе. Хлеб! Мякоть с хрустящей корочкой – мы думали о нем непрерывно.
Война проявляет худшее и лучшее в человеке. Он весь трясся, пока ему не дали бронь. А когда сказали, что он может спокойно отсидеться, повеселел.
Общие страдания сближают людей, а я вдруг поняла, что меня тяготит наша жизнь, что лучше бы он ушел на фронт – да, такие мысли приходили мне в голову.
Мы уже несколько месяцев не жили как муж и жена, но в ту ночь он пришел ко мне, и я сжалилась.
Через полтора месяца поняла, что беременна. Какое отвращение к нему я испытала!
Я тогда сразу все решила.
Знала, что он меня не простит. Надеялась на это.
Когда я его разлюбила? Любила ли я его когда-то?
Я не хотела ребенка вовсе не из-за голода, войны и лишений. Я не хотела ребенка от Леонида.
Когда я рассказала о том, что сделала, он не хотел верить. Сидел весь вечер, уперев лоб в ладони, не поднимая головы.
Я лежала в кровати одна, ныли живот и поясница, но я была спокойна и впервые за много месяцев почувствовала себя счастливой.
Но вот он лег рядом и произнес: мы справимся, мы справимся.
Как возненавидела я его в этот момент!
Мы продолжали жить вместе. Но были уже не теми, что до моего поступка. Не теми, что до войны.
Я видела, как он страдает, но во мне не было ни капли жалости. О чем он думал? О чем он только думал?
Я ненавидела себя за жестокость, но жестокость сделала меня сильной. И я решилась. Близость смерти – а мне казалось, что я могу умереть в любой момент, – делает человека честным.
Когда нам предложили ехать, я внесла себя в списки. Ничего не сказав Леониду. Что с ним сейчас, жив ли он – я не знаю. И не хочу знать.
Вот она правда, Витя. Жестокая правда.
Прости.
Лиля
Я получил Лилино письмо и пытаюсь заставить себя на него ответить. Но не выходит. Ничего не выходит. Кто я такой, чтобы судить ее?
Мне жаль, что все так сложилось, Лиля. Мне бы хотелось, чтобы ты была счастлива. Тогда ты не могла поступить иначе. Я тебя прощаю. Но нужно ли тебе мое прощение?
Новости радуют: граница СССР полностью восстановлена.
Не верил, что однажды напишу это, но теперь я работаю в школе. Педагог. Учитель! Неудержимо хочется спать, а столько работ еще не проверено. Завтра буду ругать моих учеников на чем свет стоит – столько ошибок на один небольшой диктант! Надо быть строже.
Да и сам я хорош. Нашел давеча томик Чехова – достояние прежнего хозяина квартиры – и вместо школьных сочинений читал русскую классику. Был поражен до глубины души. И даже не столь мастерством великого писателя, сколь тем, что жизнь когда-то была такой, какой он ее описывает. Взять “Даму с собачкой”. Прогулки по ялтинской набережной, легкость, романтика, поцелуи… Что мешает главным героям быть вместе? Оба женаты и оба несчастливы в браке, но остаются с теми, кого не любят. Чего ради? На самом деле им не нужно счастье. Они лелеют тоску, упиваются ею. Читаю, и злость поднимается, и зависть, и досада, и боль. О каких вещах думали люди! Счастливцы! Время позволило им размышлять о чувствах, о возвышенном, наслаждаться друг другом. А что они?
Что случилось бы с чеховским человеком, если бы на его долю пришлись настоящие испытания? Голод, война, смерть, потери. Он бы первым сломался. Он бы не выстоял. А быть может, только тогда проснулся бы, оглянулся на прожитую жизнь и наконец осознал, оценил, понял, что потерял.
В детском доме в цокольном этаже есть швейная мастерская. Пять швейных машинок. Девочки говорят, их к ним не подпускали. Комната всегда заперта на ключ.
Рассказала маме, она воодушевилась:
– А нитки есть? Будем учиться шить! Что еще зимой делать?
Повесили объявление:
“Просьба все лоскутки, ненужные тряпки, даже самые ветхие, сдавать в детский дом”.
Набрался мешок.
Глядишь, что-то сообразим. С мира по нитке – голому рубаха.
Продуктов мало. К весне совсем голодно.
