Она отнимала у Милославской массу душевных и физических сил, зато позволяла прочесть… чужие мысли. Если шла на контакт, разумеется.
В центре карты красовалось изображение глаза, в зрачке которого застыло отражение человеческой головы. От этого глаза шли нарисованные Яниной же рукой мощные флюиды, волны, а затем и лучи, способные поведать о многом.
Милославская, продолжая безмолвствовать, опустила на карту руку и приложила максимум усилий для того, чтобы сосредоточиться. Она смотрела прямо в затылок Бакулиной, хотя карта и не предписывала таких условий. В этот момент Милославской владело желание видеть Татьяну, что называется, насквозь. Когда Семен Семеныч произнес какой-то нечленораздельный звук, собираясь о чем-то подругу спросить и обернуться, гадалка резко прервала его, отрезав:
— Тихо, Сема, я думаю.
Тот сразу кивнул, послушно сказав:
— Понял.
На самом деле он ничего, конечно, не понимал. Но переспрашивать не стал, решив, что лучше подождать, когда Милославская «созреет». Татьяна и вовсе сидела в полном спокойствии, внутренне, наверное, торжествуя и испытывая чувство полного самоудовлетворения. «Я не тороплюсь», — будто бы говорила она своей непоколебимостью.
Гадалка в эти минуты на самом деле не думала ни о чем: ни о Семене Семеныче, ни даже о деле, которое вела. Единственное, что ее в данный момент интересовало — мысли Бакулиной.
Отдача от карты, к счастью Яны, пошла сразу же. Видимо потому, что подвергшись первоначально эмоциональному удару, который вряд ли может оставить равнодушной какую-либо женщину, «грудью вставшую» на защиту любимого, Татьяна теперь успокоилась, расслабилась, раскрепостилась, не старалась скрыть каких-то своих мыслей, тогда как гораздо чаще при работе Милославской с клиентами случалось наоборот.
Яна моментально почувствовала активно идущее от «Чтения» тепло. Она ощущала интенсивные волны, ударяющие в самый центр ее напряженной ладони. Гадалка сконцентрировала всю свою внутреннюю силу в одной точке тела и в следующую же минуту ее сознание окутало мутное облако, которое пульсировало, издавая какие-то звуки. В первые секунды Милославская не могла их разобрать, но уже вскоре ее мозг читал законченные по смыслу высказывания.
«Эх, Леня, Леня… Видел бы ты, каким героем я была сегодня! Не бил бы, наверное, тогда… А ведь из-за чего все? Из-за водки твоей проклятой! Говорила же: поить не буду. Чего настаивать? Хоть убей, а грамма никогда не налью. И за что только я тебя, дурака, люблю? Какой-никакой, а мужик, наверное… Хотя… Иногда и мужик-то ты неважный! Тогда-то вон, буянил, буянил и уснул. Хоть кол ему на голове теши — спит и все. Разлегся посреди пола и спит. А кто обязанности свои выполнять будет? А эта-то, мымра городская: „Убийца, убийца!“. Какой же он убийца, когда он сам с вечера до утра трупом пролежал?! Кстати, с чего они все взяли, что старуху насильно повесили? Надо сходить к Матвеевне. Та все знает…»
Облако в этот миг вдруг разорвалось, и больше Яна ничего «прочесть» не смогла. Да, собственно, ей и так все было ясно: Ермаков на самом деле к убийству не причастен, а Татьяна ей не солгала.
Милославская чувствовала ужасное недомогание, но все же попыталась открыть глаза, чтобы не возбудить паники: Три Семерки ужасно боялся ее полуобморочного состояния, а Бакулина и вовсе бы впала в шоковое состояние.
— Ну что, Сема, — вполголоса проговорила она, — вези Татьяну домой.
Видно, голос Милославской настольно переменился, что и Бакулина, и Руденко разом обернулись и удивленно посмотрели на гадалку. Она изобразила нечто наподобие улыбки и сказала:
— Я пойду, наверное, Семен Семеныч. Что-то чувствую себя неважно.
Три Семерки нахмурился, озабоченный.
— Да, видок у тебя, надо сказать, — заметил он, покачивая головой. — Может врача позвать? С сердцем не плохо?
— Нет, не надо никого, — торопливо отказалась гадалка, — это пройдет.
— Ну ладно, — согласился Три Семерки. — Только никуда ты не пойдешь. Сначала тебя довезу, а потом эту, — Руденко кивнул на Бакулину. — Спасибо скажи, — бросил он Татьяне, — что я добрый такой. Вообще-то мы подозреваемых по домам не развозим.
— Так то подозреваемые, — кокетливо тут же ответила она, — а то я — не-ви-нов-на-я!
Руденко нахмурился еще больше и нажал на газ. Милославская обрадовалась установившемуся молчанию и, поудобнее откинувшись на спинку сиденья, закрыла глаза. Она не строила сейчас дальнейших планов расследования, потому что на время утратила способность плодотворно мыслить. Яна ушла в некое оторванное от реального мира состояние и постепенно восстанавливала свои силы, пользуясь полным покоем.
Семен Семеныч, переживая за ее самочувствие, машину вел аккуратно, кочки старательно объезжал, тормозил и трогался особенно плавно. Внезапная слабость подруги его всерьез озадачила. Ему и на ум не пришло, что она успела за короткое время воспользоваться картами, и поэтому «болела». Догадайся об этом Руденко — вел бы он сейчас себя совершенно иначе: на чем свет проклинал «чертово» Янино увлечение и едва ли соблюдал правила дорожного движения.
