— Я только что от Жданова. Он стал отчитывать меня за плохую организацию работ на технике. Я пытался спокойно доложить, что уже сделано, и хотя есть недостатки, но они быстро устраняются. Но он не дал мне доложить и на повышенных тонах обвинил в постоянных пререканиях и неисполнительности. Стерпеть неправду и грубость я не смог и упрекнул его в неумении спокойно разговаривать с подчиненными. Тут Жданов закричал: «Вы поучать меня? Тогда идите на службу к другому командиру!» Я ответил: «Буду рад уйти, устал от недоверия и грубости». Вот так, Обатурыч.
Я некоторое время молчал, поглощенный мыслями о последствиях, а затем высказался.
— Мне не положено вас поучать как по положению, так и возрасту. Понимаю, что вы открылись передо мною, чтоб излить душу. И все же позволю заметить, что из-за неприязни к вам комкора страдает вся бригада. Она стала Золушкой, ею помыкают. Вам тяжело, вы готовы уйти, но учли ли, что за ваши ответные упреки в адрес генерала расплачиваются, и будут расплачиваться тысячи воинов, которые ни в чем не хуже воюют других… Извините меня.
Полковник посмотрел на меня вопросительно-недоверчивым взглядом голубых глаз, встал и молча зашагал по хате.
Пауза дала мне возможность продолжить разговор.
— Еще в Ковырлуе вы сказали, что все больше узнаете генерала. Не могли не заметить, что Владимир Иванович хочет от нижестоящих абсолютного, безответного подчинения, абсолютной покорности. Учитывают же это полковники Никитин и Жуков, командиры 14-й и 36-й бригад, терпят и пользуются авторитетом.
— Нет уж! Приспособление к дурному характеру начальника — не по мне. А насчет бригады — ты прав. Мне надо было найти другой путь, чтобы уйти от Жданова.
Этот разговор показал мне еще одну черту характера Якова Ивановича, которую я не замечал. Обладая нормальным чувством гордости и самоуважения, он был излишне упрям.
Взволнованный, следующую ночь я почти не спал. В памяти всплывали мои командиры. Получилось так, что и Афанасьев, и Щербаков, и вот теперь Троценко, способные к самовыражению и не стеснявшиеся высказывать свое мнение по тем или иным вопросам, не пользовались поддержкой непосредственных начальников. Особо тяготила боль за бригаду, за то, что люди расплачивались за эти дрязги. А 26-го сентября меня вызвали в Ямбол, к Жданову. Перед тем, как прибыть к последнему, я зашел к полковнику Чижу.
— Хорошо, что зашел. Я догадываюсь, что речь пойдет о Якове Ивановиче. Думаю, что в непростом разговоре вы проявите выдержку.
— Если речь о моем непосредственном начальнике, то почему разговор со мной?.. Но о ком бы и о чем бы речь ни пошла, скажу то, что думаю.
— Не сомневаюсь.
И Владимир Филиппович пожелал удачи.
Не без волнения я доложил командиру корпуса о прибытии. Он почему-то позвал подполковника Толубко, пригласил нас сесть и сразу заговорил жестко.
— Вы что там, в 13-й, против моих указаний? Почему вместо сплошной переборки колес производите выборочную? Почему Троценко отменил промывку воздухоочистителей и продувку радиаторов танков? Люди Прагина проверяли и нашли, что те и другие агрегаты забиты пылью.
Все, в чем обвинил командира бригады генерал-лейтенант танковых войск Жданов, было неправдой. Но я уловил еще два момента: во-первых, сознательно назывались операции, о ходе которых начальник штаба бригады мог не знать, но я-то знал; во-вторых, упор на неисполнительность Троценко должен был подкрепиться неясностью моих ответов или хотя бы незначительным подтверждением в них правоты генерала.
Словно по заказу меня покинуло волнение, и на вопросы комкора я ответил спокойно.
— И в планах от бригады до роты записано, и фактически сплошная перебортовка начата. Вчера весь день я был в танковом полку и в числе других операций по поручению полковника Троценко проверил промывку воздухоочистителей. Полк это выполнил в Варне, а продувка радиаторов вчера начата. Прагин был при мне, заслушивал командира полка и убедился в этом.
— Пора говорить правду и перестать выгораживать Троценко, не желающего выполнять мои требования. Вам, как человеку разумному, не следовало бы говорить неправду, а о случаях игнорирования моих указаний докладывать мне.
— Я этого не замечал.
— Вы спелись с ним! От вас правду не услышишь. Обвинение во лжи возмутило, и я сказал:
— За короткое время вы неоднократно обвиняете меня в неправде. Это затрагивает мою честь.
— Можете идти! — махнув рукой, резко приказал генерал. Во время посадки в машину подошел подполковник Толубко и сказал:
— Резко ты закончил, ему надо уступать.
— Жданову, зная его характер, я всегда уступаю, но когда он бесчестит, молчать не могу.
Так случилось, что в январе 1945-го года, в ходе Будапештской операции Толубко попал в немилость к Жданову. В первой половине того же месяца, в перерыв между боями, подполковник Толубко приехал ко мне. Пообедали, и Володя поведал:
— Трудно служить у Жданова. Он обвинил меня в зазнайстве, переоценке себя, во вмешательстве в служебную деятельность других лиц, в неисполнительности и тому подобное 166. Все это нагромождено с какой-то целью.
