Павлу Ивановичу Горячеву было 49 лет, но выглядел он старше. Среднего роста, полнеющий, он двигался медленно, рассказывал о себе охотно.
— Я был профессиональным политработником с гражданской войны. В Великую Отечественную вступил в должность начальника политотдела армии. Под Смоленском по моему приказу за трусость расстреляли майора, оказавшегося одним из племянников М.И.Калинина, председателя Президиума Верховного Совета СССР. Хотели за самоуправство судить, но ограничились снижением в должности на две ступени. Я стал комиссаром стрелковой дивизии. С упразднением института комиссаров прошел командные курсы и был направлен командиром мехбригады. После ранения в августе и двухмесячного лечения был в резерве, ждал назначения.
— У вас какое образование? — спросил он. Я назвал.
— Значит, кадровый танкист. Буду полагаться в танковых делах на вас. Мое образование — совсем другое. Я в 1931-м году окончил военно-политическую академию, а до нее так называемый Свердловский университет в 1930-м году.
— Выходит, вы и философ, и политработник, и командир, — заметил я. — Что же предпочтительнее для вас?
— Командная работа. Я в нее уже втянулся.
Прибытие нового командира в бригаде встретили с недоумением. Наверное, я был одним из немногих, кто воспринял это без особой неожиданности. Должность командира бригады уходила от меня не единожды, поэтому с того момента в Белграде, как вступил в командование бригадой, я не был уверен, что останусь комбригом.
Вернусь к событиям, последовавшим за взятием Хатвана. К утру 28-го ноября бригада перешла из Хатвана в район Пустамоноштора. А 30-го ноября командир корпуса решил из-за больших потерь вывести нашу бригаду из боя и за счет ее пополнить другие бригады. Танки с экипажами мы передали в 36-ю танковую, а мотострелков — в 14-ю и 15-ю механизированные бригады; разведроту — в непосредственное подчинение начальника разведки корпуса, артиллерийский дивизион и минометный батальон — в резерв командующего артиллерией корпуса. Оставшийся личный состав, в основном офицерский, занялся боевой подготовкой.
Разумеется, решение раздать бригаду глубокой болью отозвалось в каждом из нас. Выбор именно нашей бригады, как источника пополнения, я первоначально отнес к тому, что в 13-й — новый командир, незнакомый командованию корпуса, тогда как в других бригадах свои, многократно проверенные командиры. Но уже 1-го декабря во время доклада полковнику Чижу я усомнился в этом.
— Как новый командир? — спросил он.
— Общительный. Имеет большой жизненный опыт. Конечно, как и многие политработники, он слаб в военно-техническом отношении, чего и не скрывает. Тактически подготовлен. Доверяет. Восемь дней боев бригады, состоявшихся при нем, он всегда спрашивал мои соображения по решениям и ни разу не выразил несогласия.
— Искренен?
— Еще как! Говорит прямо о старших и младших.
— Не рассказывал о приеме у командира корпуса?
— Нет.
— Жданов принимал его в присутствии меня. Пригласил к чаю. Когда Горячев разделся, а Владимир Иванович увидел у него Золотую Звезду, то сказал:
— Теперь в корпусе среди командования два Героя Советского Союза.
— А в том мехкорпусе, в котором я был до ранения, двое в командовании корпуса и три комбрига из четырех были Героями. В моей бригаде было 17-ть Героев Советского Союза.
Этот ответ, сделанный Горячевым, смотря прямо в глаза Владимиру Ивановичу, возмутил последнего. Чай был испорчен.
— И испорчена служба Горячева в корпусе.
— Возможно.
«Горячев не успел что-либо сделать для бригады, но толчок к ее раздаче дал», — подумал я.
Заслушав мой доклад о передаче в другие бригады и в управление корпуса личного состава, техники, вооружения, полковник Чиж спросил:
— К командиру корпуса зайдете?
— Зачем? У меня есть просьба, которую, надеюсь, выполните вы.
— Слушаю.
— Уже год беспокоит осколок с внутренней стороны правого бедра, оставшийся от первого ранения. Он при резких движениях смещается, вызывая внутренний кровоподтек. Врачи рекомендуют скорее расстаться с ним, но в госпитале. Срок — две-три недели. Сейчас для госпитализации подходящий момент. Комбриг не возражает.
— Я — тоже. Но вы знаете Жданова, вдруг возмутится, что его обошли. Вы ведь у него на виду. Зайдите и доложите.
Генерал Жданов принял без задержки, выслушал, помолчал и заговорил:
— Прибытие Горячева для меня явилось полной неожиданностью. Еще Толбухин подписал ходатайство перед Москвой о вашем назначении на бригаду. Затем шифром просил об этом Малиновский. Получилось не так, как я хотел.
— У меня нет обиды. Я прошусь на операцию потому, что это действительно нужно.
— Лечитесь и возвращайтесь. Дадут пополнение, бригада пойдет в бой.
Во фронтовом госпитале, расположенном в городе Сегед, осколок мне удалили, и 17-го декабря я вернулся в бригаду. Она уже располагалась в Боршошберенке, куда только что перешла из Пустамоноштора.
