Я был знаком с Борисом Дмитриевичем Павловым в течение многих лет, не лет даже, а нескольких десятилетий: и до того, как он возглавил один из важнейших и по содержанию, и по объему отделов в Музее кино, и после, когда он работал в Доме фотографии, и, наконец, когда руководил Галереей на Солянке.
Кроме того, мы часто встречались на фестивалях, вернисажах, просмотрах и просто в дружеском кругу. И каждый раз, общаясь с этим доброжелательным, многознающим и скромнейшим человеком, я, как «доказательство от противного», вспоминал один анекдот.
К оркестранту-скрипачу после симфонического концерта подходит журналист и обращается к нему с вопросом:
— Мы обратили внимание на то, что вас в течение концерта не покидало какое-то мрачное настроение и выражение лица походило на брезгливое. Скажите, с чем это связано? Вам не нравится композитор, музыку которого вы играли?
— Да нет, это все-таки Моцарт.
— Может быть, у вас есть претензии к дирижеру?
— Да нет, маэстро — один из лучших в мире музыкантов.
— Но, может быть, вас не устраивает инструмент, на котором вы играете.
— О нет, это скрипка Страдивари. О лучшем трудно и мечтать.
— Тогда в чем же дело?
— Видите ли, — говорит музыкант, сокрушенно качая головой, — я просто… не люблю музыку.
Сколько раз мне, да, уверен, большинству из нас, приходилось встречать людей, подобных этому музыканту, оказавшихся волей судьбы, а иногда по недоброму умыслу тех, кто их направлял на работу, не на своем месте.
Можно сказать без риска ошибиться, что большинство людей в нашей стране, имеющих какое-либо отношение к руководству культурой, относятся к этой категории. Им можно только посочувствовать. Правда, еще большего сочувствия заслуживают те, кому приходится с ними общаться и в какой-то степени от них зависеть.
Я вспомнил эту историю, как я уже сказал, в качестве некой антитезы к образу Бориса Павлова.
Так преданно любить искусство, столь тактично и с таким пониманием общаться с теми, кто это искусство делает, мог только счастливый человек, оказавшийся на своем месте.
Поэтому и память моя о Боре Павлове, человеке счастливом и уже поэтому светлом, будет всегда светлой и благодарной.
Участники фестиваля «Крок» Ю. Норштейн и Б. Павлов.
Открытие выставки в Галерее на Солянке. Ю. Норштейн, Б. Павлов, В. Зуйков, Э. Назаров.
На той же выставке: С. Русаков, Б. Павлов, И. Боярский.
Со Львом Константиновичем Атамановым я познакомился вначале заочно, потому что моего отца часто приглашали на студию «Союзмультфильм» на озвучивание фильмов различных режиссеров, и с особым удовольствием — отец это отмечал — он записывался в фильмах Атаманова. И когда он рассказывал про «Союзмультфильм», то при упоминании имени Атаманова его лицо всегда озарялось улыбкой Я понял, чем она вызвана, когда впервые увидел Льва Константиновича. И потом, сколько я его ни встречал, навсегда запомнил его замечательную улыбку. Думаю, ее запомнили все, кто с ним общался, потому что она излучала такое дружелюбие, такое удовольствие от общения с собеседником и словно бы приглашение к взаимному расположению.
Именно таким я повстречал Льва Константиновича, придя на «Союзмультфильм». Я, конечно, знал, что это легендарный режиссер, автор прекрасных фильмов, в частности классических «Снежной королевы» и «Золотой антилопы». Я появился на студии в качестве блуждающего ассистента режиссеров и побывал в различных группах: и у Полковникова, и у сестер Брумберг, и у Мильчина, и у Хитрука, где я осел надолго. Ну и бывал, конечно, в группе Льва Константиновича, видел, как он работает.
Моя особая симпатия и интерес к Льву Константиновичу были вызваны двумя обстоятельствами. Во-первых, кто-то говорил (я не переспрашивал и тем более не проверял), что Лев Константинович не учился профессионально живописи и рисунку и не был художником. И говорили, мол, нерисующий режиссер на «Союзмультфильме» — это просто нонсенс. Но достаточно было посмотреть ленты Атаманова, чтобы понять: главное — все-таки режиссура; рисунок рисунком, но главное — это голова, главное — способность думать и фантазировать, чувство ритма, чувство пластики, которое может выражаться любым путем, необязательно карандашом. Хотя необходимым минимумом навыков Лев Константинович владел и вполне мог объясниться с художниками-постановщиками, художниками-мультипликаторами с карандашом в руке, как пытаюсь это делать я, и, надеюсь, небезуспешно.
Другое обстоятельство, которое меня особо расположило ко Льву Константиновичу, заключалось в том, что, как выяснилось в наших разговорах, он был связан с моим учителем, с моим вгиковским мастером Львом Владимировичем Кулешовым. Короче, мы оказались производными одного и того же корня. И это мне внушало особую симпатию ко Льву Константиновичу. Вообще он был человек редкостного обаяния, не благоприобретенного, а наверняка заложенного в самой его природе.