…Как раз тогда мне, выпускнику ВГИКа, предложили сделать дипломную работу на студии «Союзмультфильм». Признаюсь, мне (за небольшими исключениями) не нравились тогдашние мультфильмы. Хотя фильмы эти делались очень талантливыми людьми — я имел возможность убедиться в этом, придя работать на студию, — сила диснеевской традиции, помноженной на непременное сюсюканье и пионерское нравоучительство, была в те времена, казалось, непреодолимой.
После того как мной был сделан первый фильм, «Жил-был Козявин», я принялся за постановку «Стеклянной гармоники». Музыку к фильму написал Альфред Шнитке… А художников, не испорченных штампами, я намеревался приглашать «со стороны». И мне невероятно повезло: можно сказать, перст судьбы остановил мой выбор на Соостере. Другим был Юрий Нолев-Соболев. Хотя среди кандидатов на эту роль были блистательные имена: В. Янкилевский (с которым я впоследствии сделал два фильма), Н. Двигубский, А Бойм, М. Ромадин… Даже великий старик Александр Григорьевич Тышлер согласился было на эту работу при условии, что я дождусь его возвращения из летней поездки в Верею. Но ждать не было возможности…
Первая моя встреча с Соостером произошла на подоконнике знаменитого дома страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре, на чердаке которого Юло строил себе мастерскую. А попав вскоре в эту мастерскую, я был буквально поражен тем, что увидел.
Первое, что поражало, — уровень свободы, не признающей никаких ограничений в выборе тем, сюжетов, мотивов, техники исполнения и т. д. И это при том, что Соостер считался, да и являлся мастером работы на заказ: им были оформлены десятки книг для детей и для взрослых, в том числе сборник рассказов Рэя Брэдбери, иллюстрации к которому сразу были признаны среди профессионалов хрестоматийными.
Несколько холстов находились в работе одновременно, и, заходя в мастерскую регулярно, я становился свидетелем их роста, как если бы это были дети, чье развитие отмечается не только внешними признаками, но какими-то внутренними преображениями: менялись зоны свечения, акценты, инструментовка… Любимые Соостером мотивы — можжевельники, яйцо, рыбы, водоросли — имели бесчисленное количество трактовок, как если бы одно и то же сочинение исполнялось гениальным музыкантом на различных инструментах, в различных ритмах, наконец, в помещениях с различной акустикой.
Второе, что меня поразило, — неслыханная техническая оснащенность мастера. Он мог писать с равным успехом маслом и гуашью, акварелью и темперой, рисовать карандашами и тушью, пером, кистью, черенком, пальцем. Недаром еще в таллинской юности он учился у знаменитых наследников парижской школы живописи…
Столь же универсальным в своей свободе было и физическое существование художника. Начиная с кулинарных принципов — в готовку шло все, что в данную минуту попадало под руку, и если бы случайно попался топор, я понял бы, что выражение «суп из топора» — отнюдь не метафора. Заверяю вслед за теми, кого Соостер угощал блюдами собственного изготовления, в частности его соседом по мастерской Ильей Кабаковым, — это были ощущения несравненные, не только по оригинальности, но и по вкусовым качествам…
Одевался Соостер у себя в мастерской с такой же непринужденностью, как и готовил. Точнее сказать, он предпочитал не одеваться. Чаще всего он ходил с обнаженным торсом и производил впечатление человека, только что принявшего душ. Да чаще всего так оно и бывало на самом деле: как всякий уроженец Прибалтики, он любил воду во всех ее видах и состояниях. И, как «лесной брат», предпочитал ходить босым. Впрочем, иногда он любил «пофасонить» и надевал на ногу единственный из бывшей у него домашней пары носков.
Однажды я застал его утром в больших раздумьях, с носком в руке. «В чем дело? — спрашиваю. — О чем ты задумался?» — «Понимаес, — отвечает Юло, — я забыл, которая нога в прослый рас ходила у меня в носке. А они у меня ходят в нем по оцереди…»
Иногда Соостер в мастерской рисовал при мне. Так бывало чаще всего: он жил в невероятной спешке и напряжении, поскольку вынужден был своим трудом кормить семью. И я был счастливым свидетелем этого процесса. Он обладал уникальным даром сочинителя, из-под пера которого выходили удивительные в своей выразительности рисунки. Приходя, или, лучше сказать, забегая на студию, он за каких-нибудь два-три часа успевал сделать столько, сколько другой не сделал бы и за две недели. Думаю что, помимо мастерства и таланта, ему помогала уникальная способность к предельной концентрации. Рисуя, он походил на снайпера, поражающего цель одним выстрелом, без сбоев и огрехов. С этим же вниманием он и участвовал в беседе, и смотрел кино, подавши голову чуть вперед, приоткрыв рот, из которого иногда только вырывалось непроизвольно любимое словцо: «Блэск!»