Это был человек чрезвычайно неожиданный, в силу того что он нес специфические черты характера островного эстонца. Островной эстонец — это некое специальное, я бы сказал, психоэтнографическое понятие, которое связано с очень необыденным, нетривиальным способом мышления. Я бывал на эстонских островах, хорошо знал родных Соостера, много общался с ними и знаю, что истоки специфического способа мышления Соостера, его своеобразной конструкции мышления, парадоксальной и в какой-то степени, я бы сказал, сюрреалистической, — именно там. Я говорю о способе высказывания словесном, характерном для того, что мы с Соостером называли «островной юмор»; но я думаю, что этот способ его очень своеобычного мышления, использования своеобразных словесных перевертышей, некоего косвенного способа изложения чрезвычайно полно выразился в том, что он делал в изобразительном искусстве, поскольку там тоже есть очень нетривиальное высказывание, которое в конечном счете выходит на очень ясную и до ожога ощутимую реальность. В лагерь Соостер попал почти со студенческой скамьи, где надо было рисовать реалистически, и надо сказать, что это он делал замечательно. У него большое количество реалистических рисунков лагерного времени; но это портреты, и они выполняли в лагере функции фотографии. Но одновременно есть и очень большой пласт сюрреалистических вещей. В очень интересном фильме Андрея Хржановского «Пейзаж с можжевельником» есть такой эпизод, где Соостер как бы в лагере думает о той жизни, которая находится вне лагеря. И там возникает мотив некой сюрреалистической мечты: причем, поскольку Соостер очень интересовался сюрреализмом до того, как его посадили, это и носит характер такой сюрреалистической классики по построению. Кстати говоря, в лагере было в это время несколько художников, и они устраивали такие конкурсы или занятия, где рисовали на одну и ту же тему. И Соостер делал тогда не реалистические, а именно метафорические вещи.
Это был человек, который прошел очень жесткую жизненную школу, причем прошел ее не просто мужественно, но необычайно достойно по-человечески. Мы много говорили с ним об этом; он считал, что то время, которое он провел в лагере, было чрезвычайно для него важным.
Он не только проклинал эту систему или представлял ее себе глубоким несчастьем — он одновременно считал, что это и очень значительный, содержательный период в его жизни. Содержательность его была в том, что в лагере образовывался некий микромир, который содержал в себе все параметры макромира — большого мира за пределами ворот лагеря. И спрессованность этого мира, отчетливость отношений, которые в большом мире гораздо более размыты, соединение всех контрастов, всех противоположений, которые существуют в мире на очень большой площади, — во многом, мне кажется, сформировали его специфическое мировоззрение, его философскую отчетливость, его до концептуальности ясную социальную конструкцию. И я думаю, что одно из качеств его работ, которое заключается в том, что каждая работа Соостера является неким замкнутым в себе миром, несущим все основные конструкции мира, все цвета мира, все те, если угодно, противоположения, которые формулируют некую мифологию мира, то очень ясное ощущение, что на каждом данном отрезке, в каждой данной точке плоскости можно построить целостный мир со всеми качествами этого мира, — то, что проявляется почти в любом рисунке Соостера, то, что проявилось потом в его основных темах, — это, я думаю тот очень важный урок, вернее, то мировоззрение и то восприятие мира и жизни как единства, которое сформировалось у него в лагере.
Когда Соостер появился в Москве, вместе с ним появился чрезвычайно точно сформированный, зрелый ум, зрелое, свободное, я бы сказал, ненаивное мышление.
Московская художественная среда представляла собой изуродованную, наивную, неумелую, лишенную традиций почву, в которой о чем-то кто-то догадывался в меру таланта, но никакого отчетливого ощущения связи с тем, что было, ясности понимания художественных задач, представления о том, чем могло бы быть вообще искусство, по сути дела, не было. Нас учили плохо и бессистемно. Соостер же прошел замечательную школу у своих педагогов в Тарту и Таллине, которые представляли, по сути дела, cole de Paris: они все воспитывались на традиции французской школы, все они учились и работали в Париже, и они принесли очень высокий уровень художественной культуры — не только живописной, но культуры конструирования картины, тех необходимых вообще художнику академически точных знаний о том, что такое композиция, что такое колорит и так далее, которые полностью отсутствовали в тогдашней школе художников в Москве.
Таким образом, среди нас оказался человек со знанием и мировоззрением, которыми никто из нас не обладал. Он оказал влияние на самых разнообразных художников — от Ильи Кабакова до Целкова. Это было даже больше, чем влияние: Соостер определил некую точку отсчета профессионализма, по которой выстраивался уровень профессионализма у других неофициальных художников.