Они родились на расстоянии нескольких километров и нескольких дней друг от друга в провинции Эмилия-Романья в 1920 году. Но сближало их не только это и не только гениальная одаренность каждого, но еще и общая память о детстве, которая так замечательно воплотилась в их совместной работе «Амаркорд» (что в переводе с романьольского диалекта означает «Я вспоминаю»). И способность сохранить в себе на всю жизнь детское восприятие, безудержное воображение и страсть к игре как к форме человеческого поведения. Причем не только в кино.
Тонино рассказывал: «Однажды в Риме мы с Федерико заходим в дорогой магазин, который торгует модными галстуками. Я интересуюсь ценой одного из самых роскошных.
— 25 тысяч лир, — отвечает продавец.
Я:
— А вы можете сбросить цену? Я куплю этот галстук, если вы продадите мне его не дороже чем за 12 тысяч.
Продавец (раздраженно):
— Мы не делаем скидок.
— Он из деревни, а у них, у деревенских, принято торговаться, — вступился за меня Федерико.
— Ну хорошо, если нельзя за 12 тысяч, я готов купить его за 18, — говорю я.
Продавец:
— Я же вам сказал: 25.
Я:
— Это ваше последнее слово?
Он:
— Да, последнее.
Я:
— Ну хорошо, я покупаю этот галстук, — протягиваю продавцу 30 тысяч.
Продавец заворачивает покупку, и мы быстро выходим из магазина. Продавец нагоняет нас уже за порогом.
— Вот сдача. Возьмите 5 тысяч сдачи.
— Не беспокойтесь, — обращается к нему Федерико, — у них в деревне не принято брать сдачу».
Гуэрра — великий мастер диалога, а изобретательность его бывает столь простодушна, сколь изощренна. Некоторые его достижения я привожу в пример студентам, а когда нет под рукой студентов, пересказываю случайным слушателям.
Вот начало одного из фильмов по сценарию Гуэрры.
Немолодой мужчина (его играет Марчелло Мастроянни) садится в поезд. Его визави в купе — интересная дама чопорного вида. По всему видно, что мужчина жаждет общения, но не знает, чем вызвать на него спутницу. И тогда он обращается к даме: «Спросите меня, куда я еду?» Ошарашенная дама повторяет этот вопрос. «Я еду в Парму, — радостно отвечает ее попутчик. — А теперь спросите меня, к кому я еду?» — и так далее…
Когда мы только познакомились — а это было сорок пять лет назад, — Тонино часто в середине беседы обращался ко мне:
— Спроси меня, о чем захочешь…
И если я, не имея подсказки на манер героя Мастроянни, испытывал секундное замешательство с вопросом, он спрашивал сам: «Какой итальянский фильм ты любишь больше всего?» — «Восемь с половиной».
Тогда он, почти без паузы:
— А ты любишь Брежнева?
— Ты считаешь, что между Феллини и Брежневым есть что-то общее?
— Браво, — выставляет мне оценку Тонино. — Над чем ты сейчас работаешь? Назови мне тему.
— «Пушкин и Кавказ».
— «Пушкин и Кафка»? Браво, — снова оживился Тонино. — Что интересного случилось нынешней зимой?
— Были такие холода, что птицы замерзали на лету и падали замертво на снег.
— А что такое ледоход? Я собираюсь в Ленинград. Что можно слышать, когда по Неве идет лед?
— По части звука лучше меня тебе представит картинку мой отец — ведь он, ты знаешь, профессиональный звукоимитатор.
…Тонино обращается к отцу, и тот при помощи подручных средств — таких как скомканный лист газеты, а также струя воздуха, выдуваемая сквозь сомкнутые губы, — изображает потрескивание льдин, шум ветра и ледяной шуги.
А через год-другой я смотрел фильм братьев Тавиани по сценарию Гуэрры и увидел там такую сцену: пастухи, застигнутые непогодой, вынуждены проводить ночь в лесу у костра. И один из них говорит: «Я слышал однажды, как трещали льдины во время ледохода на северной реке…» И проделывает на глазах у других пастухов (своих собратьев) то, что недавно проделывал мой отец перед изумленным Тонино…
Иногда Тонино задавал неожиданные и даже не всегда понятные вопросы. Например: «Что ти думаю о папа Сталин?» Я не знал, что ответить на этот вопрос. Тонино продолжал: «Что ти думаю о ложка Пржевальски?» Имя Пржевальского было мне знакомо, но что я мог думать о его ложке? Но Тонино не прекращал дознания, в ходе которого прозвучало слово, кое-что мне говорившее: «Кавалло…» (Cavallo). Я не с первой попытки смог догадаться о фонетическом родстве ложки и лошади, а когда догадался, вспомнил о зоологическом названии породы: лошадь Пржевальского. Здесь бы мне проявить больше догадливости и сообразить, какая связь существует между первым и последующими вопросами.
С трудом, а может, с чьей-то подсказки я вспомнил о существующей легенде, о которой, должно быть, узнал Тонино: по этой легенде отцом «вождя народов» является вовсе не бедный сапожник из Гори, а останавливавшийся в этом месте и в это время известный путешественник, чьим именем названа порода лошадей. Сличив портреты предполагаемого отца «отца народов» и его самого, действительно можно обнаружить большое сходство.