Июнь 1954 года. «Мне четырнадцать лет», я впервые еду в Ленинград с отцом, где ему предстояли гастроли со своим номером в эстрадной программе. Проходили эти гастроли в саду перед Аничковым дворцом — там тогда размещался дворец пионеров. Поселили нас в огромном номере гостиницы «Европейская», на одном из последних этажей. И хотя высокое окно выходило на задворки, на ночь мы задергивали шторы — оливкового цвета гардины все равно пропускали фосфорическое матовое свечение белых ночей, и легкий ветерок, иногда задувавший лишь в это время суток посреди необычайно жаркого лета, делал их похожими на вертикально струящиеся водоросли, видимые сквозь толщу воды.
Отец показывал мне город, в который он был влюблен со времен своей юности, когда перебрался туда из далекого Иркутска. И Неву, и Фонтанку, и Русский музей, и Летний и Михайловский сады, где можно было укрыться от жары, и дом на площади Льва Толстого, мимо которого прямой, как луч прожектора, ловящий эллипс аэростата, Большой проспект Петроградской стороны простирался до набережной Карповки. В этом доме до войны жили мои родители, и отец показывал мне окно, в раме которого вот такими же белыми ночами его ждала растворенная в рассеянном свете, почти сливающаяся с фоном за спиной мамина фигура, одетая, судя по немногим сохранившимся фотографиям тех времен, все же в белую кофту, а не в характерную для девушек с полотен и мозаических панно художника Дейнеки футболку…
Много лет спустя, когда мы проезжали площадь Толстого вместе с Тонино Гуэррой, я показал ему этот дом. И с тех пор, когда нам случалось проезжать мимо него, Тонино показывал другим попутчикам в сторону дома и объявлял: «Папа, мама Андрюши…»
За свою достаточно долгую жизнь я смог убедиться, что нигде так не работает круговая порука дружбы, как в Ленинграде — Санкт-Петербурге.
Переехав в Москву, родители оставались верны дружбе своей юности.
Одно из первых приветствий из внешнего мира я получил вскоре после своего рождения от друга родителей артиста Александра Бениаминова — в виде портрета в дарственной надписью. Бениаминов был звездой Ленинградского Театра комедии, любимцем ленинградской публики. Уже в преклонном возрасте, народный артист России, он эмигрировал в Америку, где кончил свои дни, не дожив двух лет до девяноста.
В этом же Театре комедии служил еще один друг моих родителей, Василий Рейшвиц. Когда у него родился сын, актер дал ему имя, сакральное для жрецов сцены, в надежде, что мальчик, названный этим именем, прославится не меньше, чем его патрон. В Москве я познакомился со студентом Щукинского училища Вильямом Рейшвицем. Актерская судьба Вили не была успешной. Он пробовал писать инсценировки, заниматься режиссурой, мечтал поставить и сыграть Ростана и с надлежащим пафосом декламировал:
…Но Сирано Виля так и не сыграл… Он был сценаристом, режиссером и монтажером видеостудии при Малом оперном театре. Мы с женой Машей навещали его в студии на Михайловской площади. Виля хотел доставить нам эксклюзивное удовольствие и устроил нас за кулисами театра во время спектакля «Жизель», заглавную партию в котором исполняла Вилина пассия. Мы примостились где-то у стены, там, где уже не могло быть никого и не было ничего, кроме огнетушителя. Во время страстных переживаний, выпавших на долю принца Альберта, танцор, исполнявший эту партию, в несколько блестящих прыжков пересек сцену и, заметив нас, в последний момент изменил траекторию своего прыжка и врезался в стену. Думаю, что никто из знатоков трехэтажного русского слова не мог бы вообразить ту его модификацию, которая раздалась из уст благородного принца, по сравнению с которой знаменитое трехэтажное строение показалось бы землянкой…
Виля был красив красотою героев-любовников из американских фильмов, что не вполне соответствовало запросам советского театра, равно как и кинематографа.