Эффект этого звукового экрана, устроенного по принципу эха, получился необыкновенным: благодаря таинственным призвукам музыка действительно приобретала характер метафизический, она почти ощутимо лилась с небес, объемностью и воздушностью уподобляясь облакам…
Пушкин для Шнитке был не просто любимым писателем с детских лет.
По признанию композитора, он многому научился у Пушкина. А тот, в свою очередь, загодя и заочно поощрил Шнитке высказыванием, прямо к нему, к его новаторскому изобретательному дару относящимся: «Есть высшая смелость — смелость изобретения…»
О связи Шнитке с Пушкиным прямо свидетельствует один только перечень произведений Пушкина, музыку к которым написал Шнитке.
Это, помимо нашей Трилогии, совершенно изумительная музыка к телевизионному «Евгению Онегину», к «Борису Годунову», поставленному в Новосибирске, к телевизионным «Капитанской дочке» и «Домику в Коломне» (помню замечательный романс на стихи Пушкина «Жизни мышья беготня…»).
Наконец, это музыка к фильму Митты по «Арапу Петра Великого» — «Сказ о том, как царь Петр арапа женил» и к «Маленьким трагедиям» Михаила Швейцера… Альфреда Шнитке с полным правом можно назвать композитором-пушкинистом…
Представляется, что вся эта музыка могла бы быть сыграна и издана отдельным циклом… Николай Васильевич Гоголь сказал как-то о Пушкине: «Пушкин — это русский человек в своем развитии, каким он, может быть, явится через двести лет». Понятно, что это художественный образ, и было бы странно, если бы все наши сограждане, от депутатов Госдумы до членов организованных преступных группировок, восприняли это на свой счет. Но в том, что пророчество Гоголя сбылось хотя бы в единичном случае, я лично не сомневаюсь…
В православии Альфред получил имя Алфей, что значит «перемена». Божий промысел вел его и в этом: трудно представить себе более полное единение содержания и формы, сути и выражающего ее созвучия. Первоначальная «диалексика» (а по признанию композитора, для которого и немецкий, и русский были с детства родными языками, это двуязычие во многом подспудно влияло на характер его мировосприятия, как впоследствии — на характер творчества) привела его к столь же естественному ощущению диалектики и, можно сказать, непрерывной чреды перемен. Алфей, сохранивший в себе основу первого имени — Альфред, чудесным образом отзывается и Орфеем, и арфой, и феей, и Амадеем…
…Когда-то Генрих Гейне, которого сближает с Альфредом Шнитке не только внешнее сходство, но и сходство происхождения и судьбы, нашел слова, чтобы выразить свои отношения с действительностью: «Мир раскололся, и трещина прошла через мое сердце». Сочинять такую музыку, какую сочинял Альфред Шнитке, мог только человек с подобным самоощущением. В этом смысле к Шнитке полностью применимо и свойство, которым определил Достоевский уникальность пушкинского дара: «всемирная отзывчивость». Здесь одного сострадания может оказаться недостаточно. Хотя я хотел бы выделить именно это свойство Шнитке. Его обостренное сочувствие, сострадание, которые испытали на себе, я думаю, все близко знавшие этого человека, заставляли его воспринимать чужую боль как свою собственную.
Так, помнится, когда произошли известные драматические события в Вильнюсе, Альфред отложил все свои дела и планы, ибо не мог не откликнуться на эту трагедию: он написал сочинение для Литовского камерного оркестра, которым руководил его друг Саулюс Сондецкис.
Медные трубы славы он прошел так же бесстрашно и стойко, как «огонь» и «воду» многолетних запретов и несправедливых критических нападок.
Шнитке никогда не производил впечатление человека «не от мира сего», хотя и выражение «прочно стоит на земле» также не напрашивалось само собой как наиболее для него характерное. Но, наблюдая Альфреда, слушая его музыку, я невольно ловил себя на ощущении какой-то особой ауры, исходившей от него как свидетельство некоего высокого его избранничества. «Он прилетал лишь однажды» — не раз в общении с Альфредом Шнитке и его музыкой мелькало у меня в голове название одного из рассказов Р. Брэдбери…
…Как-то, в концерте, слушая одно из его сочинений, я вдруг с пронзительной ясностью представил себе картину последних дней Спасителя и всех его мук на крестном пути. После концерта я сказал об этом Альфреду. Он улыбнулся своей обычной улыбкой — а надо сказать, более светоносных глаз, особенно когда они смеялись, природа, по-моему, не создавала — и сказал: «Именно это я и имел в виду…»
Я думаю, что почти каждое сочинение Шнитке имеет в основе своей этот сюжет — речь идет не о программности музыки, а о том, что композитор говорил на своем языке всегда о самом главном: о жизни и смерти, о любви и предательстве, о сострадании и жестокости, о том, что «ход веков подобен притче / и может загореться на ходу…»