— Я бы так сказал… Пострадавшему не просто перерезали горло, а нанесли сильный удар острым предметом как раз по сонной артерии — чтобы уж наверняка, — ответил судмедэксперт. — Причем убийца знал, как нанести удар.
— А резали чем, скальпелем?
— Возможно, — немного подумав, согласился эксперт. — По крайней мере, орудием преступления является очень острый режущий предмет… — Он немного помолчал, после чего добавил: — Да, скорее всего, это был скальпель.
Но доктор Горюнов находится в КПЗ. Кто же в таком случае так умело порезал Аркадия Семеновича Штуцера?
Опрос соседей по дому убитого Штуцера также ничего не прояснил. Никто из подозрительных личностей ни рядом с домом, ни в подъезде не наблюдался, и вообще чужие люди заходят в этот дом крайне редко, разве уж только любопытные, которые желают взглянуть на лепнину на потолках и на статуи вдоль стен, оставшиеся еще с царских времен. А что касается четы Штуцер, так о них все отзывались исключительно положительно: интеллигентные, культурные, даже здороваются всегда с улыбкой.
Сосед снизу, бывший заведующий организационно-инструкторским отделом областного комитета партии, искренне скорбящий о смерти Аркадия Штуцера, рассказывал Щелкунову, едва сдерживая слезу:
— На мой юбилей, мне неделю назад шестьдесят пять стукнуло, Аркадий Семенович большое одолжение сделал. Помог достать и сырокопченую колбаску, и копченого угря, и мясную вырезку, и икорку черную, и настоящий коньячок, и фрукты там разные… Так что хороший был человек Аркадий Семенович, что бы про него ни говорили.
— А что говорили? — ухватился за последнюю фразу Виталий Викторович.
— Да всякое, — с легким негодованием глянул на милицейского майора бывший партийный функционер. — Говорили, что Аркадий Семенович якобы подворовывает. Мол, на таком месте сидеть и не воровать просто невозможно! Нонсенс, дескать, так не бывает. А он просто добрый был, людям помогал…
— Не бесплатно, разумеется, — слегка съязвил старший лейтенант Федор Гапоненко, выехавший вместе с майором Щелкуновым на место преступления.
Служил он в отделе Виталия Викторовича немногим более трех месяцев, однако коллеги успели заметить его острую нелюбовь к разного рода спекулянтам и ушлым торгашам.
— Брал, конечно, небольшую копеечку, не без того… Но это все без обид! Если покупать такие товары на базаре, можно по миру пойти! Ему ведь тоже все это не бесплатно доставалось, надо было хоть как-то свой труд окупить, — вздохнул пенсионер и, глянув на оперативника, спросил: — Вот вы, к примеру, молодой человек, видели, чтобы деликатесы бесплатно раздавали? «Берите, мол, граждане дорогие, кушайте себе на здоровье. Вот вам икорка, вот колбаска копченая, а вот еще и балычок, самый что ни на есть свежайший! А об оплате не беспокойтесь, все дается бесплатно…»
Старший лейтенант Гапоненко в ответ на доводы пенсионера благоразумно промолчал. Он, конечно же, не наблюдал, чтобы икру и коньяк давали людям задаром. Да и не верил, что такое вообще возможно…
Убиенного гражданина Штуцера, покрытого несвежей простынкой в застиранных желтоватых разводах, отвезли на «труповозке» в морг. Майор Щелкунов со своей группой выходил из подъезда, когда к нему подошла старушка в цветастом старомодном платье и в галошах огромного размера поверх шерстяных носков ручной вязки. Такое платье никак не вязалось с простодушным лицом пожилой женщины явно деревенского происхождения. Поверх слишком просторного для старушки и некогда шикарного платья была надета обыкновенная армейская телогрейка, стянутая в талии армейским ремнем. Старушка глянула на Виталия Викторовича острым глазом, сразу определив в нем старшего, и произнесла:
— А я ведь, милок, видела убивца-то.
— Это как? — удивленно поднял брови майор, уже потерявший всякую надежду отыскать свидетеля.
— Как, как, — проворчала старушка, — глазами видела… Вот как тебя сейчас. Я, вишь ли, тута подъезды убираю кажную неделю. И седни тоже убиралась. Жильцы-то в этом доме дюже непростые живут. К чистоте и порядку привыкшие. К некоторым и на хромой козе не подъедешь. Вона, в десятой фатере, писатель очкастый проживает с белой собачкой. Верно, зрение свое попортил, буковки свои все время выписывая на листики. А собачка у нево лохматенькая такая, махонькая, но шустрая. Он ее Блонди зовет. Имечко-то какое смешное придумал. Как к двери ихней подойдешь — так громко лаять начинает. Дескать, я тута, хозяин, будь спокоен, в обиду не дам. Тоненько лает, сволочь, будто с издевкой. Характер свой, вишь ли, кажет… А в восемнадцатой — вообще какой-то большой начальник изволят проживать с женкой своей. За ним машина длинная каженное утро приезжает, чтобы на работу, стало быть, везти. Цветом черная, будто бы углем намазанная. А еще он с девкой одной якшается…
— Я понял, понял… — в нетерпении проговорил Виталий Викторович. — А кого же вы все-таки видели?
— Ково, ково… Ево, — безапелляционно ответила старушенция и остро глянула на майора.
— Да кого же? Опишите его, если видели! — стал потихоньку терять терпение Щелкунов.
