— Слушай, а ведь это как будто ты?
— Могу удостоверить прибывшую личность: она действительно — я.
— Нет, погоди… Вот так встреча! Мы же после Испании не виделись. Смотри, где выпало! Ты чего здесь?
— В некотором роде сторож эскадрильи. Сопровождаю, чтобы не украли. А ты чего здесь?
— А я здесь в некотором роде командир полка.
— Командир полка? Странно… Но усы-то хоть мог завести?
— Усы? — переспрашивает он и машинально дотрагивается рукой до лица.
— Забыл, как размечтался в Малаге? Когда крестьяне заканчивали трамбовать нашу взлетную площадку, а мы ждали. «Вернусь домой, отпущу усы и пойду землю пахать».
— А-а! — обрадованно вспоминает Матюнин, и тут же с поддевающей интонацией делает свой выпад: — Можно подумать, что у тебя жена испанка…
— Почему испанка? — удивляюсь уже я.
— Ну как же, кто грозился: «Вот возьму и женюсь на какой-нибудь Пепитте или Леоноре»?
— Кто? Конечно, не я — Мирошниченко. Помнишь, ужинали в ресторане с Кольцовым и с тем американским писателем, Хемингуэем? А Мирошниченко, смотрим, отключился от беседы и уже в плену — сеньорита глазки ему строит.
— Разве? — Виктор подозрительно морщит лоб, в уголках рта притаилась лукавая улыбка…
Заместитель Матюнина, начальник штаба и капитан Вишневский, отойдя в сторонку, с любопытством наблюдают нашу встречу и прислушиваются к такому странному разговору. Может быть, он и странный, даже наверняка странный. Встретились двое, не видевшиеся несколько лет, поговорить бы о чем-то серьезном, а они… А мы как бы стали на годы моложе и заговорили тем отшучивающимся языком, какой был у нас в ходу, какой был для нас тогда естественен. Это возвращение в прошлое, воспоминание третьестепенных подробностей нам обоим дорого. И вообще слова, такие незначительные, а в душах воскрешается совсем другое.
— Подожди меня, — спохватывается Матюнин. — Слетаю на задание и по-настоящему отметим встречу.
Отметить встречу не довелось. В этом полете Виктор погиб.
Прошла весна. Пригрело солнце — заговорили коварные волховские болота. 2-я ударная армия, глубоко прорвавшись в оборону врага, сама оказалась в мешке — в лесах и топях, на раскисшей земле, среди бездорожья. Становилось все труднее. Не хватало снарядов, патронов, горючего, еды. Коридор, соединявший армию с фронтом, по которому она снабжалась и по которому теперь старались ее вывести из окружения, сузился до 300–400 метров. Фашисты остервенело его простреливали. Потом закрыли эту узенькую «дверцу», затем наши опять ее пробили, и вновь немцы ее захлопнули…
Мы с генералом Журавлевым едем в машине, говорим об этой крайне опасной ситуации. Эмка подпрыгивает на вывороченных бомбежкой и танками булыжниках. Городская улица похожа на длинный пролом, образованный пролетевшим здесь гигантским снарядом. Генерал подает рукой знак шоферу мы останавливаемся возле одного из немногих уцелевших домов. Здесь штаб фронта.
— Подождите.
Откидываюсь расслабленно на спинку сиденья. Устал чертовски! Голова, как свинцовая.
Открываю дверцу, машину продувает ветерок. Солнце косо бросает на сиденье свои нежаркие лучи. Чувствую, как внутри что-то расслабляется, все больше охватывает этакое отрешенно-созерцательное состояние. Хочется побыть минуту без войны.
Метрах в десяти в боковую улочку уткнулись два мотоцикла.
— Ну скоро он там? — говорит капитан в танкистском шлеме, оглядывается и смотрит через угол палисадника вдоль улицы.
И он и второй устроились на сиденьях своих машин, как на стульях, лицом друг к другу, ведут негромкую беседу. Мне их голоса слышатся сквозь дрему.
— Звягинцев расписался с Нюрой, она у нас машинисткой. Тут, брат, такое дело: война есть война, а любовь остается любовью. И ничем ее не убьешь.
— На Звягинцева я бы не подумал. Другое дело Лешка. Мы с ним год вместе проработали, так что я знаю. Тот влюбчив страшно.
— Лешка уже не влюбится, — ответил капитану его собеседник, старший лейтенант.
— А что было?
— Брали диверсантов, да неудачно организовали захват. Даже толком не знали, сколько их. Ну и погиб.
— Мы тоже двоих недавно потеряли. Сейчас бывает трудно опергруппу сколотить.
Нет, не получается минута без войны.
— Смотри — Ворошилов! — капитан кивает головой.
Они встают, хотя расстояние позволяет сидеть. Чувствуют неловкость, а вдруг представитель Ставки обратит внимание и подумает: что это еще тут за посиделки?
Климент Ефремович изменился. Пять лет назад, когда беседовал с летчиками, вернувшимися из Испании, был он, кажется, выше ростом и крупнее. Теперь вроде мельче фигурой и чертами лица. Это от усталости, недосыпания, от тяжких дум и непростых решений.
Две эмки прижались к тротуарчику. Ворошилов медленно расхаживает возле них, видимо, кого-то поджидая. Выходит генерал армии Мерецков — командующий Волховским фронтом. Они уезжают.
Показывается генерал Журавлев.
— Будет для вас задание. На КП не поедем. Вернемся в штаб, обсудим.
Из своего кабинета, если можно так назвать обычную комнату, не очень-то удобную, генерал куда-то позвонил, что-то уточнил.
