Две странички Достоевского — и все делается ничтожным. Беспредельная скорбь, беспредельное страдание. Нельзя говорить: да минует меня чаша сия — ее нужно испить до конца. Как ничтожна по сравнению с этим приятная смерть, как греховно желать ее. От скорби нет спасения, не нужно его [ШТЕЙНБЕРГ А. С. 81].
Известный своим оригинальным критическим видением истории русской литературы писатель Владимир Набоков, говоря о Достоевском, утверждает:
Бесконечное копание в душах людей с дофрейдовскими комплексами, упоение унижением человеческого достоинства — все это вряд ли может вызвать восторг [НАБОКОВ. С. 378–379].
Как предтеча немецкого экспрессионизма, Достоевский, казалось бы, не мог привлекать к себе симпатии идеологов «Третьего Рейха», объявивших экспрессионизм вырожденческим (дегенеративным), шизофреническим и еврейским по духу художественным направлением (нем. «Die entartete Kunst»). Тем нее менее, нацисты, самым парадоксальным образом соглашались признавать этого русского писателя — единственного из всех классиков русской литературы, «гениальным». Это обстоятельство, само собой разумеется, нисколько не чернит исторический образ Достоевского, а, скорее, дополнительно подтверждает исключительную противоречивость и «взрывоопасность» его идей, которые по определению Бердяева «глубоко онтологичны, бытийcтвeнны, энepгeтичны и динамичны». Если следовать за логикой Бердяева, претендовавшего в своей книге «Миросозерцание Достоевского» на честь
войти в самую глубину мира идей Достоевского, постигнуть его миросозерцание, <то для> понимания Достоевского нужен особый склад души. Для познания Достоевского в познающем должно быть родство с предметом, с самим Достоевским, что-то от его духа [БЕРДЯЕВ (II)].
Это утверждение, даже при скептическом к нему отношении, заставляет по-иному, более дифференцированно, рассматривать конкретику рецепции идейного наследия Достоевского в свете особого рода любви, демонстрируемой к его идеям апологетами идеологии «Blut und Boden» и в частности национал- социалистов.
Что касается последних, то они в своей практике, выказывая пиетет в отношении личности Достоевского, в первую очередь стремились использовать его авторитет «вeликого мыслитетя и великого духовидца», его идейные «огненные токи» в своих целях. В примитивной форме это делали армейские пропагандисты, группируя в листовках для советского населения и солдат Красной армии, вырванные из контекста антиеврейские высказывания писателя. Герои знаменитых произведений Достоевского, — таких, например, как «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы», являющие собой в большинстве своем чрезвычайно неуравновешенные характеры, а то и образы психически больных людей, объявлялись выразителями того самого «еврейского шизофренического мировидения», поразившего русских, что несет упадок и гибель всем «арийским народам». Таким образом, авторитетом Достоевского нацистские пропагандисты как бы заверяли свой расистский тезис о «вырождении» русского народа, возлагая ответственность за это на идеологию «жидо-большевизма»[367], и, таким образом, оправдывали проведение политики Холокоста.
Российский ученый-историк Борис Ковалев рассказывает, что
