В далекие 60-е годы, когда музей Ф. М. Достоевского в Старой Руссе только воссоздавался, в город регулярно приезжал внук Федора Михайловича, Андрей Федорович Достоевский. Он родился в 1908 году, служил в рядах Красной Армии, и он новгородским достоевсковедам рассказал следующее:
«Служил я, что называется, в Красной Армии, был я, лейтенантом. И вдруг меня вызывают куда следует. Вызывают и спрашивают, а знаете ли вы, что против нас воюет дивизия СС «Достоевский». Я в ответ им сказал, что я ничего не знаю, первый раз об этом слышу. Ну, сказали мне соответствующие товарищи, идите пока».
И вот сотрудница этого музея мне задала вопрос: неужели было такое подразделение? Дивизия, батальон. Я сказал, что нет. Этого не было. Но в данном конкретном случае мы можем говорить так: чекисты действительно слышали звон. Они слышали звон, насколько активно образ Достоевского использовался в немецкой пропаганде».
<…>…если взять дневники одного из ипостасей сатаны, как я его называю, доктора Йозефа Геббельса, в своих дневниках он регулярно объясняется в любви к Федору Михайловичу Достоевскому. Более того, он называет три имени, перед которыми он преклоняется. И считает вершиной человеческого гения. Причем из этих трех гениев только один немец. <…> В основном он изъясняется в любви к Достоевскому в двадцатые годы. <…> Иногда он пишет, что сколько раз он перечитывал то или иное произведение Достоевского. Он <даже> пишет ему оду с такими словами: «Провозвестник последних пределов, пророк и бог, ты держишь в своих руках мир будущего, застывший и безмолвный. Через тебя говорит дух вечного духа».
Геббельс, подчеркну, в дневниках, всячески подчеркивает глубину Федора Михайловича Достоевского. Он не может дать ответ на следующий вопрос: а какое произведение Достоевского ему ближе, понятнее? Что вызывает больше восхищения? «Братья Карамазовы»? «Бесы»? Или Раскольников?
<…> Для Геббельса Достоевский — это не просто великий писатель. Это символ духа. Это некое погружение в эпоху, погружение в личность. И некое осознание того, что сейчас происходит с, в том числе, с Германией. Хотя, я подчеркну, в основном в любви к Достоевскому он изъясняется именно в двадцатые годы, когда еще не совсем увяз в нацистской идеологии, хотя и в тридцатые годы встречаются следующие пассажи: «Рубились с коммунистами, боролись за человеческие души, у меня день рождения, вернулся домой — какая радость, подарили книгу Достоевского».
То есть, здесь сохраняется некое уважение, любовь, преклонение перед ним. Хотя доктор Йозеф Геббельс — циник, прагматик писал это исключительно для себя.
<…> В книге Альфреда Розенберга, рейхсминистра Восточных областей, «Миф двадцатого века», есть такая часть, которая называется «Любовь и честь». И в ее главе седьмой идут следующие понятия: третья форма любви — русское стремление к страданиям. Русский безличностный атеизм. Психологизм как болезнь души. Образы Достоевского. Любовь и отчаяние по Достоевскому.
Следовательно, любой национал-социалист, который должен был знать <…> труды ближайших соратников фюрера, открывая эту книгу, читал следующее: «Достоевской — это увеличительное стекло русской души. Через его личность можно понять всю Россию в ее трудном для объяснения многообразии». <…> «Русская идея страдания и покорности заключается самое сильное напряжение между ценностями любви и чести». Далее идут анализы «Идиота», «Братьев Карамазовых» и пассаж <о том>, что Достоевский <…> по сути своей является не просто писателем, а пророком. Потому что он предсказал реалии ХХ века, как пришествие «Бесов», которые превратят Европу, в значительной степени по вине полукровок и евреев, в тот самый ад, который, по мнению Розенберга и его соратников имеет место быть на континенте. Причем, восхваляя русского человека, пишет Розенберг, Достоевский видит, что Россия выдана демонам. Он уже знает, кто возьмет верх в игре сил — безработные адвокаты и наглые евреи, т. е. Керенский и Троцкий. Они предсказаны Достоевским. Причем с русским человеком покончено, Причем с русским человеком покончено, русского человека Розенберг готов называть арийцем. А нордическая русская кровь проиграла, причем не только евреям, но и китайцам, армянам. <…> А Ленина он называет просто калмык-татарин, который стал правителем. Но ни слова о грузине-Сталине нет. То есть, видно, Иосиф Виссарионович не произвел еще тогда на Альфреда Розенберга должное впечатление. Мы говорим о книге, которая создавалась в предвоенное время, в тридцатые годы. Хотя имя Сталина уже было Розенбергу хорошо известно, он пишет, что не Сталин управляет Россией, а Смердяков. И далее из творчества Достоевского у него следует вывод: тот, кто хочет обновления Германии, отвергнет и русское искушение — большевизм, вместе с его наглым еврейским использованием.
Таким образом, как мы видим, у лидеров «Третьего Рейха» была некая попытка, некое стремление философского осмысления трудов Федора Михайловича Достоевского и откровенного привлечения его в союзники. И это не просто размахивание именем, идут цитаты из очень многих произведений Федора Михайловича: и тех, которые, как у нас, на слуху, и гораздо менее известных.
<…> Это уважение, это насыщение нацистских идеологов идеями Достоевского в конечном итоге завершилось тем, что Достоевский стал «многоаспектным» образом немецкой пропаганды: его имя использовалось, на страницах и газет, и журналов, и даже листовок для советских людей. Мы говорим о русскоязычных коллаборационистских изданиях или немецких листовках на русском языке, предназначенных населению как на оккупированной территории, так и населению на не оккупированной территории, а также красноармейцам. Иными словами, для тех, кому Федор Михайлович был своим. Русским писателем, который входил пантеон русской литературы, русской классики, имя которого большевики не скрывали и не стирали из народной памяти, но, по мнению немецких пропагандистов, трактовали совершенно неправильно. Нацистские пропагандисты заявляли, что большевики выхолащивали Достоевского, который, во-первых, во-вторых и в-третьих, был истинным и убежденным антисемитом. Об этом можно посмотреть и в коллаборационистском журнале «Новый путь», и в газете «За Родину»…[368]Например, в выпущенной нацистами в Риге книге «Русские писатели о жидах», сначала приводится сценка из «Скупого рыцаря» Александра Сергеевича Пушкина — та, где жид пытается убедить молодого рыцаря отравить своего отца. А далее уже шли выдержки из «Дневника писателя» Достоевского. Очень подробно, с некими комментариями приводятся его слова о том, что евреи, они не просто царят в Европе, они управляют биржами, политикой. Они — совершенно чужеродный русскому человеку, русской культуре и русскому духу элемент. И вот это все, при соответствующих комментариях, по сути своей сводилось к тому, что Достоевский, безусловно, одобрил бы Холокост. Ибо из того, что он написал, становится понятно: та самая санитарная зачистка, которую сейчас ведут славные эсэсовцы и примкнувшие к ним наиболее сознательные полиции из числа местного населения — это правильное благое дело. Все вместе мы боремся против «жидовской идеи», которая захватывает весь мир, унижает нас, грозит нам гибелью. И к этому нас, по сути своей, призывал Федор Михайлович Достоевский.
<…> Что касается эффекта от этой нацистской пропаганды, то мне кажется, она в первую очередь была рассчитана на достаточно элитарную часть советского общества. Мы говорим даже не о Старой Руссе, где так бережно сохранили музей. Мы говорим обо всей территории Центральной России, от Крыма, от Северного Кавказа. Здесь в немецкой военной пропаганде имя Достоевского постоянно звучит. Иногда оно звучит в виде, как я уже говорил, отдельных статей: иногда целиком посвященных Достоевскому, иногда через запятую — в числе других русских писателей, ненавидящих евреев. А в ряде случаев и как своего идейного союзника [КОВАЛ-ДЫМАР].
