в 1861–1862 гг.<…> Достоевский вел полемику в журнале «Время» с Аксаковым-редактором славянофильской газеты «День», <…> которая начала выходить в Москве еженедельно с 15 октября 1861 г. <Разбирая> общественно-политические и литературные взгляды газеты, Достоевский констатирует неизменность и догматизм славянофильских воззрений, неумение и нежелание славянофилов считаться с духом времени, замечает, что беспрерывно говорящие о русских народных началах теоретики-славянофилы удивительно не по-русски отстаивают свои идеи, внося в споры с западниками дух вражды, фанатизма, непримиримости: «Те же славянофилы, с той же неутомимою враждой ко всем, что не ихнее, и с тою же неспособностью примирения; с тою же ярою нетерпимостью и мелочною, совершенно нерусскою формальностью». Достоевский подчеркивает, что западничество было не в меньшей степени русским явлением, чем славянофильство, и пишет восторженно о западничестве.
Несмотря на более позднее сближение и даже дружбу Достоевского с Аксаковым, разногласия, проявившиеся еще с начала 1860-х гг., <…> остались до конца дней. Почвенничество Достоевского, как нечто среднее между западничеством и славянофильством, как синтез русской православной идеи и западной культуры, остались непонятным и недоступным Аксакову.
Вероятно, личное знакомство Достоевского и Аксакова состоялось в конце 1863 — начале 1864 г., когда Достоевский из-за болезни жены поселился в Москве. Во всяком случае, в письме из Москвы к своему брату М. М. Достоевскому от 9 февраля 1864 г. Достоевский сообщает, что «у Аксакова за болезнию давно не был». Аксаковские «вечера» происходили еженедельно по пятницам, по случаю выхода очередного номера газеты «День», со дня выхода первого номера по февраль 1864 г. — дата смерти 24 февраля 1864 г. души этих вечеров, сестры Аксакова В. С. Аксаковой.
<…> Аксаков встречался с Достоевским в Москве и в 1870-е гг. Так, в письме к своей жене А. Г. Достоевской от 16 июля 1877 г. Достоевский сообщал о своем намерении встретиться в Москве с Аксаковым. По всей вероятности, эта встреча с Аксаковым состоялась в Москве 18 или 19 июля 1877 г., и она описана в июльско-августовском выпуске «Дневника писателя» 1877 г., где в первой главе воспроизведен «разговор… с одним московским знакомым». Характеризуя собеседника как своего «давнего московского знакомого», с которым он «редко» видится, но «мнение» которого «глубоко» ценит, и замечая, что услышал «кое-что весьма любопытное из текущего, чего и не подозревал», Достоевский далее приводит темы их общей беседы — о значении для человека «святых воспоминаний» детства (в связи с желанием Достоевского посетить Даровое), о возникновении «случайных семейств», об отмене крепостного права, о выходе последней части «Анны Карениной», а высказывания собеседника («Могуча Русь, и не то еще выносила. Да и не таково назначение и цель ее, чтоб зря повернулась она с вековой своей дороги <…> и задерживать, отдалять вопросы вовсе не надо…») и иронический выпад против скептических суждений героя романа Толстого о добровольном движении в помощь братьям-славянам отвечали душевному строю Достоевского в то время.
<…> Активные встречи между Достоевским и Аксаковым происходили в мае — июне 1880 г. в Москве на открытии памятника Пушкину. 8 июня 1880 г., уже после своей знаменитой Пушкинской речи, Достоевский в письме к А. Г. Достоевской отмечал: «Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и обявил публике, что речь моя — есть не просто речь, а историческое событие! Туча облегала горизонт, и вот слово Достоевского, как появившееся солнце, все рассеяло, все осветило. С этой поры наступает братство, и не будет недоумений <…>. Аксаков вошел и объявил, что своей речи читать не будет, потому что все сказано и все разрешило великое слово нашего гения — Достоевского». 14 июня 1880 г. Аксаков писал профессору О. Ф. Миллеру по поводу Пушкинской речи Достоевского[391]: «Вот это-то искусство, этот дар выразить истину <…> повернуть все умы в другую сторону, поставить их внезапно на противоположные для них точки зрения <…> и вызвав в них <…> восторженное отрицание того, чему еще четверть часа назад восторженно поклонялись, — вот что <…> привело меня в радость». Однако, получив только что вышедший «Дневник писателя» с Пушкинской речью, Аксаков в письме к Достоевскому от 20 августа 1880 г. не воспринял исходного импульса речи и встревожился из-за того, что в ней писатель не ставит западникам предварительных условий для объединения со славянофилами, вытекающих из его собственного кредо: «Само собою разумеется, сойдись западники и славянофилы в понятии об основе (православно или истинно-христианской) просвещения — между ними всякие споры и недоразумения кончаются и стремление в Европу, т. е. на арену общей, всемирной, общечеловеческой деятельности народного духа — освящается. Вот почему, кстати сказать, тот только славянофил, кто признает умом или сердцем… Христа основной и конечной целью русского народного бытия. А кто не признает, — тот самозванец».
<…>
В 1880 г. по инициативе Аксакова между ним и Достоевским завязалась переписка, где обсуждались «Дневник писателя» за 1880 г. и газета «Русь», которую Аксаков начал издавать с 15 ноября 1880 г. Обсуждение это обнаружило серьезные расхождения как по общественно-политическим, так и по литературно-эстетическим проблемам, расхождения, появившиеся еще в начале 1860-х гг. Так, в 1883 г. в письме к Н. Н. Страхову Аксаков писал, что он «прямо высказал ему <Достоевскому> упрек в том, что проповедуя нравственные высшие начала, он в изображении безнравственных явлений излишне реален и словно смакует их», а в письме к Достоевскому от 20 августа 1880 г. по поводу «Дневника писателя» за 1880 г. Аксаков отмечал: «Упрекнуть Вас можно лишь в том, что слишком уж крупна порция, не по внешнему, а по внутреннему объему. Тут у Вас мимоходом, стороною, брошены истинные перлы <…> годящиеся в темы для целых сочинений <…>. Вы проявляете мало экономической распорядительности мыслей и потому слов; слишком большое обилие первых, причем основная — обставляется и иногда заслоняется множеством побочных; крупная черта подчас теряется в богатстве мелких. Еще перед взором читателя не выяснились линии всего задания, а Вы уже лепите детали. Этот недостаток свойствен художникам-мыслителям, у которых образ или мысль возникает со всеми частностями, во всей жизненности, с случайностями, разнообразными воплощениями, так что им очень мудро охолащивать, так сказать, свою мысль или образ <…>. Вы даете читателю слишком много за раз, и кое-что, по необходимости, остается недосказанным. Иногда у Вас в скобках, между прочим, скачок в такой определенный горизонт, с перспективою такой новой дали, что у иного читателя голова смущается и кружится…»[392]
