концепции «еврейского сознания», специфического, несчастного и рабского («Уроки по философии религии»). Пресловутая темнота его стиля также скрывала неистовство, с которым он отнимал у евреев их избранничество, чтобы одарить им немцев:
«Чтобы освободиться от этой утраты самого себя, своего мира и проистекающего отсюда бесконечного страдания, для поддержки которого еврейский народ был всегда наготове. Разум, замкнувшийся в самом себе в крайней степени абсолютного отрицания, обнаруживает в обращении к себе самому и для себя самого бесконечную позитивность своей внутренней жизни, принцип единства божественной и человеческой природы, примирения в объективной истине и свободе, проявляющейся в самосознании и субъективности. Это есть принцип германских народов, чья миссия состоит в его осуществлении («Принципы философии права», 1821, § 354)».
<По мнению Гегеля> евреи — это рабы, а их закон — это закон рабов. Они не заслуживают ни малейшей жалости:
«Великая трагедия еврейского народа не похожа на греческую трагедию, она не может возбудить ни страха, ни жалости, поскольку их вызывает судьба прекрасного существа, совершившего фатальную ошибку. Трагедия евреев вызывает лишь отвращение. Судьба еврейского народа — это судьба Макбета…»
Рассуждая в другом месте о «вере в божественное», молодой Гегель прибегает к еще более жестким формулам:
«Разум признает только разум: они <евреи> видели в Иисусе лишь человека, назарянина, сына плотника, чьи братья и родители жили среди них; он не был никем иным, он не мог быть ничем сверх этого, он был лишь таким же, как они, но сами они чувствовали, что были ничем. Попытка Иисуса дать еврейской толпе понимание божественного не могла не провалиться, ибо вера в божественное не может существовать в грязи. Лев не может поместиться в ореховой скорлупе; бесконечный дух не найдет себе места в тайниках еврейской души…» [ПОЛЯКОВ Л.].
В принципе Достоевский в своих антиеврейских пассажах очень во многом вторил Гегелю, которого, заметим, не принято осуждать как «антисемита». Что касается Фихте и Шопенгауэра, то их юдофобия носила еще более злобный и воинственный характер. Однако, рассматривая их философские воззрения, мало кто из историков делает особый акцент на этом факте. Когда-то Василий Розанов тонко подметил:
Ницше почтили потому, что он был немец, и притом — страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил в духе: «Падающего еще толкни», — его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать[394].
