я люблю его достаточно благоговейною любовью, чтобы сказать о нем всю правду. Он — самый родной и близкий из всех русских и всемирных писателей не мне одному. Он дал нам всем, ученикам своим, величайшее благо, какое может дать человек человеку: открыл нам путь ко Христу Грядущему. И вместе с тем он же, Достоевский, едва не сделал нам величайшего зла, какое может сделать человек человеку, — едва не соблазнил нас соблазном Антихриста <…>.
<…> последний ужас в том, что, веря в «русского Христа», «русского Бога», нельзя верить в истинного Бога-Слово, во Христа вселенского. Мнимое Богочеловечество, «народобожество», так же как и подлинное человекобожество, есть неизбежный путь к безбожию.
<…> Как бы то ни было, Достоевскому не удалось определить «русского Христа» ни из русского и вселенского христианства, ни из русского и вселенского просвещения — всечеловечности. После всех тщетных попыток определения получился безвыходный круг неопределенности <…>. Эта невозможность определить свою религию происходит у Достоевского не от бессилия религиозного сознания, а от противоречия между этим сознанием, которое во что бы то ни стало хочет быть православным, и бессознательными религиозными переживаниями, которые в православие не вмещаются.
<…> Мы думали, что христианство — истина вселенская; но вот, оказывается, что христианство истина одного народа избранного, русского народа-богоносца, нового Израиля [МЕРЕЖКОВСКИЙ].
Если Мережковский в этой своей статье тезисом: «Когда христиане называют евреев “жидами”, они произносят хулу на Христа», опосредованно осудил жидоедство Достоевского, то Николай Бердяев, не побоялся в своей восторженно-апологетической книге «Mиpocoзepцaниe Дocтoeвcкoгo» (1923), прямо указать на присущую этому русскому гению русской мысли ксенофобию:
