Примечательно, что Достоевский не водил знакомство с родным братом Петра Вейнберга — Павлом Исаевичем, известным писателем-юмористом и популярным актёром, с конца 1860-х годов выступавшим в качестве чтеца и рассказчика сцен из еврейского, русского, армянского быта, которые, как и его сборник «Сцены из еврейского быта», содержали оскорбительные для евреев «шутки»[497].
Если бы взвешена была горесть моя, и вместе страдание мое
В «глубоких и мудрых» произведениях элементы мотивов, которые могут быть проблематичными сами по себе, подаются писателем в контексте, основанном на его этическом видении художника, которое неявно осуждает их и дает моральную перспективу.
В Гл. II и VII было отмечено, что первые обвинения Достоевского в антисемитизме на публичной сцене были выдвинуты против него со стороны сугубо русских критиков и писателей — Н. Г. Михайловский (в 1880 г.) и Максим Горький (в 1913 г.). Отметим здесь также позицию философа Владимира Соловьева, страстного поклонника личности Достоевского. В статье «Русский национальный идеал» (1891) он однозначно декларировал, что:
Если мы согласны с Достоевским, что истинная сущность русского национального духа, его великое достоинство и преимущество состоят в том, что он может внутренно понимать все чужие элементы, любить их, перевоплощаться в них, если мы признаем русский народ вместе с Достоевским способным и призванным осуществить в братском союзе с прочими народами идеал всечеловечества — то мы уже никак не можем сочувствовать выходкам того же Достоевского против «жидов»[500], поляков, французов, немцев, против всей Европы, против всех чужих исповеданий [СОЛОВЬЕВ Вл. С. (II)].
Из знаменитых мыслителей «Серебряного века», писавших о Достоевском, в 1906 г. косвенно бросил ему подобного рода упрек Лев Шестов (см. Гл. II) и Дмитрий Мережковский, в своей статье «Пророк русской революции» заявивший:
