и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать. Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их (Ис. 2:4; 11:6).
Но для того чтобы «сказку сделать былью» Достоевскому, по мысли Гольдштейна, необходимо было дисквалифицировать тот народ, что первым привнес эту идею миру. Потому с момента формулирования им концепции русского мессианизма отношение Достоевского к евреям приобретет особое измерение: евреи больше не являются просто объектом насмешек и презрения за свое стойкое неприятие веры Христовой, теперь они объект его ненависти[539], ибо воплощают собой темную и зловещую силу, мешающую исполнению великой историческая миссия русского народа и России.
Отметим здесь же, что в современной русской православной апологетике подобная точка зрения опровергается следующим образом:
Достоевский вообще различал понятия
Достоевский не мог принять и совместить два мессианизма вовсе не оттого, что находился в плену ложных истолкований сути мессианизма, как то мнилось Штейнбергу, а из-за… несовместимости их. Еврейский мессианизм для Достоевского препятствует идее всечеловечества. Писатель признавал мессианизм русский, поскольку он был связан для него с Истиною Православия, как и с его личным идеалом, и отвергал еврейский, который противоречил этому идеалу и был направлен на разрушение его[540], — а вовсе не из слепой любви к одному народу и животной ненависти к другому. Он болеет за Истину, а не опускается до уровня, какой ему навязывают, — уровня этнической гордыни[541]. Поэтому если уж определять позицию Достоевского в еврейском вопросе, то следует сознать: это не антисемитизм, а антииудаизм[542][ДУНАЕВ. С. 404–744].
