Исторический прототип Бумштейна, Бумштель, попал на каторгу за убийство жены. В «Мертвом Доме» Достоевский не развивает этой темы, хотя тот факт, что Бумштейн и Горянчиков сидели в остроге за однородное преступление, мог бы быть причиной сближения Горянчикова с этим арестантом. Отметим также, что Достоевский не настаивает на том, что Бумштейн был убийцей, осторожно оговаривая, что он «обвинялся в убийстве». Этот момент неопределённости значителен, так как он не выставляет еврея как злодея, и тем самым не вписывает его в литературный стереотип «кровожадного еврея», который был стабильным архетипом европейского воображения [LIVAK]. Литературность «жида» здесь сближена с гоголевским Янкелем, который в повести «Тарас Бульба» оказывается объектом насмешек и обид, но никак не связан со стереотипом злодея. Представляется, что в литературности Бумштейна Достоевский диалогичен по отношению к Гоголю. В этом смысле Бумштейн есть пример одновременного подражания и преодоления влияния Гоголя, поскольку трагическая реальность каторги (и известной Достоевскому на этапе написания «Мертвого Дома» реалии жизни евреев кантонистов) придает Бумштейну как персонажу большую глубину по сравнению с гоголевским Янкелем. Этот факт был замечен американским исследователем Гари Розеншильдом, который отметил в книге «Смешной еврей: эксплуатация и трансформация стереотипа у Гоголя, Тургенева и Достоевского» [ROSENSHIELD (III)], что изображение Достоевским Бумштейна несет больше глубины и знания реалий, чем изображение Янкеля Гоголем в «Тарасе Бульбе». Таким образом, по мнению Розеншильда, тип «смешного еврея» в образе Бумштейна развивается в значительно более «серьёзный» вариант.
Возвращаясь к теме значения полифонии голосов в первом описании Бумштейна, следует отметить присутствие особого коллективного восприятия еврея, каторжниками: отсюда и выражение «наш жидок». Третий голос принадлежит «полякам», из описания которых автор обещает рассказать смешную историю. Сам факт, что автор обещает говорить «ещё не раз» о Бумштейне маркирует его как персонаж особенно важный в повествовании.
Какие же темы намечены в первом описании Бумштейна? Здесь еврей подается как парадокс, в котором совмещаются разнородные черты и характеристики. Описание изобилует самыми ходульными стереотипами еврея, многие из которых были изобретением литературных произведений. Он и труслив и хитер; он одновременно физически слаб и жизнестоек; он шут и одновременно преступник; он связан с золотом так как по профессии ювелир; и все эти стереотипы увенчиваются его ростовщичеством. Этот полный набор стереотипов сгруппирован в одном абзаце, и сама насыщенность стереотипами вызывает у читателя сомнение о том, что речь идет об одном, конкретном персонаже, а не о собирательном литературном типаже. Текст читается как карикатура не только на еврея, но как карикатура на карикатурное описание еврея. Зная, что Достоевский придавал большое значение художественной стороне своих произведений, следует более подробно прокомментировать описание Бумштейна.
Очевидно, что Достоевский прибегает к использованию стереотипов еврея в литературе и культурном сознании, однако следует понять его намерение и цель в использовании такого приема. Отметим, что стереотип трусости в контексте отрывка подается Достоевским как гендерная категория, целью которой является показать еврея как недостаточно маскулинного по сравнению с окружающими мужчинами. В немаскулинности Бумштейна есть перекличка с гоголевским Янкелем, который был подан в контрасте с Запорожскими казаками. Однако, сам Гоголь иронически относился к воинственной маскулинности казаков: его личные вкусы в одежде, отличавшиеся выбором ярких красок и экстравагантных фасонов; его окружение тонкими и томными юношами в молодые годы; его интеллектуальные интересы далеко отличались от мира казаков воинов. Более того, его сексуальная ориентация, как показали многие исследователи, делала его особенно чувствительным в вопросах гендерных различий[565]. Все эти детали придавали иронию его гендерному дискурсу в «Тарасе Бульбе», и феминизированный еврей Янкель парадоксально имел больше общего с самим Гоголем, чем Гоголь имел с воинственными «головорезами», как Запорожские казаки. Более того, в среде острога, в бараке сам Достоевский в реальной ситуации и персонаж Бумштейн в «Записках из Мертвого Дома» были окружены многими головорезами и хладнокровными убийцами, которые манифестировали свой гендер и маскулинность физической силой и насилием. В контексте такой агрессивной маскулинности автор, повествователь и Бумштейн попадают в один гендерный ареал.
