В исследовательской литературе Бумштель фигурирует как исторический прототип Исайи Бумштейна [GOLDSTEIN], [INGOJLD], [КАТЕ Е.]. Примечательно, что по некоторым неправильным документальным данным Бумштель был представлен как крещенный еврей, и Феликс Ингольд предполагает, что после каторги он вернулся в лоно иудаизма[562]. Само это предположение может быть исторически обоснованно тем фактом, что иногда насильно крещённые евреи-кантонисты, отслужив в армии срок, возвращались в родные места и в еврейские общины. В «Записках из Мертвого Дома» Бумштейн изображен как еврей-иудей, и автор «Записок» уделяет значительное внимание религиозным обрядам, исполняемым Бумштейном. Но само предположение о том, что Исай мог менять веру в зависимости от обстоятельств, т. е. находясь под давлением властей, свидетельствует о том, что этот персонаж и его исторический прототип вобрал в себя ареал кантонистов в контексте 1850-х годов. Нам представляется интересным рассматривать Исайю Бумштейна из «Записок из Мертвого Дома» не только как литературный персонаж, но и как контаминацию двух исторических личностей: Бумштеля с острога и Н. Каца, кантониста из Семипалатинска, с которым Достоевский служил в солдатах в 7-ом Сибирском линейном батальоне. При этом заметим, что Достоевский мог почерпнуть до сих пор неизвестные ему данные и представления о еврейской бытовой и обрядово религиозной культуре как от Бумштеля в остроге, так и от Каца во время службы в Семипалатинске.
Выше, в Гл. VII приведены важные справки свидетелей времени относительно Н. Каца и Достоевского, почерпнутые из исследований российского достоевсковеда Сергея Белова [БЕЛОВ С. В. (III) и (IV).
Воспоминания современников, см. — Гл. VII, рисуют отзывчивую, сочувствующую фигуру Достоевского-солдата, который покровительствовал молодому сослуживцу, еврею-кантонисту, оберегал его «от оскорблений казармы». Последнее замечание свидетельствует о том, что Кац подвергался насмешкам со стороны других солдат, а также и то, что, возможно, солдата-еврея излишне нагружало начальство. Вспомним, как уничижительно о кантонистах, именуя их «сбродом», отзывается честный, придирчивый, взыскательный и вздорный Аким Акимович. Поскольку с Кацем Достоевский познакомился, будучи сам уже в солдатах, т. е. по выходе из острога, он не пишет о нем в «Записках из Мертвого дома», оставив, лишь упоминание о присутствии там бывшего кантониста.
Судя по текстам воспоминаний, Н. Кац, будучи умелым портным, видимо прирабатывал в свободное от строевой службы время, а потому сумел обзавестись самоваром. Кац, в ответ на симпатию к нему Достоевского, часто приглашал его вместе чаевничать. Зная по письмам и по литературным произведениям Достоевского, как он любил чаепитие за самоваром, являвшееся в 1840-е и 1850-е годы весьма дорогим удовольствием, — см. [MONDRY (II)], отметим щедрость, проявляемую со стороны Каца к своему старшему сослуживцу.
В «Записках из Мертвого Дома» у Исайи Бумштейна тоже имелся самовар, что по описанию повествователя было как знаком материального достатка, так и свидетельством наличия у него в заключении какого-то дохода.
Мы не располагаем сведениями о том, что в последующие годы Достоевский как-то вспоминал о молодом солдате-кантонисте Каце, былом товарище по несчастью. Но в «Записках из Мертвого Дома» есть замечательная фраза, свидетельствующая о том, что жалкий и комичный еврей Исай Фомич Бумштейн был все же явно симпатичен автору повествователю:
лицо блаженнейшего и незабвенного Исая Фомича, товарища моей каторги и сожителя по казарме»; мы с ним были большие друзья» [ДФМ-ПСС Т. 4. С. 94, 55].
Так трогательно ни о каком другом персонаже автор «Записок из Мертвого Дома» не отзывался. Мы полагаем, что в эту фразу Достоевский вложил свои теплые чувства не только к арестанту Бумштелю (Бумштейну), но, отчасти, и к кантонисту Н. Кацу.
