Особенностью вышеприведенного нарратива о Бумштейне является то, что рассказ о нем открывается и завершается тематикой бани, где выставлены голые тела арестантов. Баня и мытье являются рамками повествования о Бумштейне. Однако, в описании тел каторжан Бумштейн не выделен никакими антропологическими маркировками, и его рубцы и «ужаснейшие клеймы на щеках и на лбу» не отличают его от других «распаренных докрасна тел арестантов» с рубцами. Все, что отличает Бумштейна в этой ситуации связано с его вдруг обнаружившейся выносливостью. Достоевский не маркирует визуально в этом эпизоде тело Бумштейна как еврея. Это особенно значимо, так как именно в такой ситуации «обрезанность» еврея могла бы стать предметом шуток и насмешек. Известный исследователь еврейской телесности в западных христианских дискурсах Сандер Гилман, отмечает, что цель и причина предрассудков о феминизированном еврее по причине обрезания сводилась к тому, чтобы маркировать еврея гендерно и сексуально отличного от мужчин христиан. Гилман напоминает, что обрезание отождествлялось с кастрацией, и, как отмечал Зигмунд Фрейд, боязнь кастрации способствовала развитию физической неприязни к евреям со стороны мужчин в Христианской Европе. Известно, что Фрейд видел в (подсознательной) боязни кастрации один из корней антисемитизма [GILMAN][567]. Однако гендерные характеристики Бумштейна, данные повествователем в «Записках из Мертвого Дома», не реализуются в описании его тела как Другого именно в той обстановке, когда нагое тело могло обнаружить маркировки этнического и религиозного отличия. Следует заключить, что Достоевский не использовал антропологический материал, связанный с телесностью этнического Другого в эпизоде в бане. Поведение Бумштейна выдержано в комических тонах, хотя и другие арестанты «гогочут» и «орут во все горло», и «находятся в каком-то опьянелом, в каком-то возбужденном состоянии духа» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 98].
Сравнение парилки с пеклом хоть и носит эсхатологический оттенок, но в этом пекле участвуют как христиане, так и еврей Бумштейн. В этом плане Достоевский не выделяет Бумштейна из среды всех арестантов. Поэтому следует отказаться от ассоциации еврея с адом, поскольку все каторжники оказываются в одинаковом положении[568].
Исходя из текстуальных данных следует отметить, что большая часть информации о Бумштейне повторяется в этой главе, особенно все, что связано с ходульными стереотипами о ростовщичестве и профессии ювелира. При этом важен тот факт, что автор повествователь оговаривает два раза, что сам он не был свидетелем сцены появления Бумштейна в казарме. Он передает эту информацию со слов «одного из поляков», о чем он предупредил читателя в четвертой главе [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 55]. Таким образом, сцена, в которой описывается смешной диалог, связанный с встречей Бумштейна арестантами и предложением взять тряпье под проценты, носит анекдотичный характер. Сам автор передает ее как анекдот, за достоверность которого он не ручается, отсюда и его второе напоминание, что это произошло до его прибытия в острог («ещё до меня, но мне рассказали» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 93]).
Достоевский продуманно отстраняет своего повествователя от многих стереотипных характеристик Бумштейна, показывая при этом восприятие и отношение к нему различными арестантами. Такая тактика понадобилась Достоевскому, поскольку он понимал, что читатель будет воспринимать его собственное мнение через идентификацию писателя с автором повествователем Горянчиковым, и, в меньшей мере, с высказываниями преступников арестантов. Важно отметить, что Достоевский пользуется словом «еврей» во фразах от лица Горянчикова, и словами «жид» и «жидок», передавая характеристику Бумштейна арестантами из простолюдинов. В этом сказывается продуманная стратегия показать классовые отличия в восприятии еврея в 1850-х годах, когда образованный дискурс разделял семантическое поле, отличающее «еврея» от «жида». Этот момент важен, поскольку в дальнейшем Достоевский сам будет пользоваться двумя лексемами в зависимости от обстоятельств и характера текста. В дополнение к указанным повторениям между 4-ой и 9-ой главами относится и желание Бумштейна жениться, о чем автор сообщил ещё в четвертой главе. В 9-ой главе эта тема не развивается дальше сказанного при первом упоминании. Новым материалом в главе «IX. Исай Фомич. Баня. Рассказ Баклушина» является тема иудейской религии и обряда.
