Наше предположение, что исторический прототип Бумштейна мог подвергаться шантажу и вымогательствам, подтверждается записью, сделанной Достоевским в записной тетради, которую он вел в остроге. Запись 181: «Ну, разжился я тут у жида на двести рублей» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 240]. Эта запись со словечком «разжился» может быть расшифрована как свидетельство вымогательства; тон фразы не содержит намека на то, что деньги были взяты в долг. В записной тетради нет информации о ростовщичестве, что свидетельствует о том, что Достоевский создавал синтетический образ Бумштейна в «Записках из Мертвого Дома», наделяя его чертами литературного стереотипа еврея взятого из европейского канона[569]. Запись 202 вновь описывает интерес Достоевского к использованию историческим «Бумштейном» тактики обращения угрозы в шутку: «(Жид). Ты меня ударишь об пол один раз, а я тебя десять» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 241]. Запись свидетельствует о том, что «жид» подвергался угрозам и оскорблениям. Исторический прототип Бумштейна был явно интересен Достоевскому по многим причинам: психологически Достоевский должен был сравнивать и даже, возможно, отождествлять, свое положение жертвы с положением еврея в окружении арестантов. Желание Достоевского, также, как и желание повествователя Горянчикова, быть принятым в коллектив «простого народа», психологически объяснимо желанием избежать преследования самыми агрессивными из каторжников, многие из которых были далеки от картин идеализированного народа в остроге. Вспомним, что за описанием первой встречи с Бумштейном следует глава «Первый месяц», в которой повествователь делает такое признание: «Я и тогда уже предчувствовал, до какой чудовищной степени приживчив человек» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 56]. Говоря о манере поведения исторического прототипа Бумштейна, которая вырисовывается из записей в «Сибирской тетради», следует отметить отсутствие свидетельств о трусости этого человека. Личные записи Достоевского в тетради свидетельствуют о том, что его интересует смелый отпор, который Бумштель дает насмешникам.
Не забудем, что сам Достоевский испытал не себе угрозы со стороны арестантов как классовый «другой». В письме брату Михаилу от 30 января — 22 февраля 1854 г. из Омска, которое он открыл первой фразой: «наконец-то я, кажется, могу поговорить пространственнее и повернее», Достоевский дал более правдивую картину своего пребывания в остроге, описав себя как жертву неприязни арестов:
С каторжным народом я познакомился еще в Тобольске и здесь в Омске расположился прожить с ними четыре года. Это народ грубый, раздраженный и озлобленный. Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, и потому нас, дворян, встретили они враждебно и с злобною радостию о нашем горе. Они бы нас съели, если б им дали. Впрочем, посуди, велика ли была защита, когда приходилось жить, пить-есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться, за бесчисленностию всевозможных оскорблений. «Вы дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь хуже последнего, наш брат стал» — вот тема, которая разыгрывалась 4 года. 150 врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие, и если только чем спасались от горя, так это равнодушием, нравственным превосходством, которого они не могли не понимать и уважали, и неподклонимостию их воле. Они всегда сознавали, что мы выше их. Понятия об нашем преступлении они не имели. Мы об этом молчали сами, и потому друг друга не понимали, так что нам пришлось выдержать всё мщение и преследование, которым они живут и дышат, к дворянскому сословию. Жить нам было очень худо [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 166].
