Решение Шкловского вложить в уста Победоносцева фразу о «жидах и велосипедистах» выставляет химерическую абсурдность обвинений «жидов» в бедах России. Отметим, что эта фраза придает серьезному эпизоду иронический характер. В условиях новой советской этики начала 1930-х годов, в сценарии и фильме «Мертвый Дом» Бумштейн отсутствует. Этот актёрствующий персонаж из «Записок из Мертвом Доме» Достоевского не нашел места в идеологизированной кинематографической постановке «Мертвого Дома» в 1931 году.
По авторитетному мнению Дэвида Гольдштейна образ Бумштейна у Достоевского написан в карикатурных тонах, принижающих еврейский религиозный обряд. Гольдштейн склонен отождествлять голос Достоевского с голосами его персонажей, которые относятся к нему с насмешкой. По мнению Гольдштейна,
Исай карикатурен и как продолжение литературной типологии гоголевского Янкеля, и как типаж еврея в российской действительности 1850-х годов [GOLDSTEIN]. Со своей стороны, российский достоевсковед, Татьяна Касаткина, предлагая интерпретацию персоны Исая Бумштейна в ракурсе христианской символики, видит в нем «отражение» образа пророка Исайи. При этом исследовательница считает, что при таком символическом прочтении Бумштейн является выразителем положительного отношения Достоевского к этому персонажу. В статье «По поводу суждений об антисемитизме Достоевского» Касаткина приведя «банную» цитату из романа:
И, наконец, последний раз свою ликующую песнь Исай Фомич исполняет на полке в бане ровно накануне того момента, когда в «пекле» совершится «омовение ног», приветствуя и наступающее Рождество — но и Сошествие Господне во ад: «Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он торжествует и резким, сумасшедшим голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место… [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 93],
— интерпретирует ее следующим образом:
Огромный образ пророка[571] подается во внешнем повествовании в насмешливом и глумливом тоне. Но пророк только разделяет свойство всех святых образов земли — являться в глубине того, что по видимости является их отрицанием. Повествователь Достоевского насмешлив, но и Мелхола смотрела на Давида с презрением. Однако Давид не прекратил плясать и скакать Господу своему, потому что в эти минуты сквозь все искажения образов земных он видел рай…
Полагаю, Достоевский имел все основания вложить всю свою авторскую серьезность в именование Исая Фомича «блаженнейшим и незабвенным» — даже если его повествователь здесь «отчасти шутил» [КАСАТКИНА (IV). С. 425].
Нам важно отметить, что некоторые ученые, как Аарон Штейнберг и Татьяна Касаткина заметили, что образ Исая Бумштейна не ограничивается комедийностью, а несет в себе серьезные религиозные и, по мнению Штейнберга, «метафизические» мотивы. В следующей главе мы рассмотрим присутствие метафизической тематики, нашедшей выражение в загадочном образе еврея в романе «Преступление и наказании».
