Говоря об этнографическом дискурсе, следует привлечь современные академические подходы к нарративам этнографического характера, которые отмечают, что в ХIХ веке записные сведения об описываемых народах всегда делались с позиции превосходства доминантной культуры. Было бы наивно полагать, что этнографические описания являются строго научной констатацией фактов. Выбор объекта описания, предметов быта и церемониала, ритуальные предметы, одежда, прическа, голос, т. е. весь комплекс описываемого зависит от выбора, сделанного уже априорно описывающим субъектом. Записи, внесенные Достоевским в его записную «тетрадь», есть результат выбора и отбора материала самим Достоевским по его вкусам и интересам и комплексу знаний. В конкретном примере записей об еврее из острога поражает совпадение литературного образа евреев из известных Достоевскому произведений, (включая гоголевского Янкеля), и комедийного поведения самого исторического прототипа. Здесь же заметим, что в личных записях Достоевского в «Сибирской тетради» он пользуется словом «жид», что показывает достоверность реальной ситуации в остроге, где «еврея» арестанты не называли бы иначе, как «жид». Этнографический материал содержит смесь действительности и вымысла, при этом выбор эмпирического реального материала всегда политически мотивирован. Как недавно отметили исследователи темы еврейской этнографии [KILCHER], все, относящееся к этой сфере, всегда является политическим дискурсом.
В завершении этой главы отметим, что в изображении Достоевским Бумштейна намечаются характерные черты интереса Достоевского к еврейству как народу, прежде всего связанному с религией, и также обозначается интерес писателя к самому иудаизму. Отсюда и мимоходом оброненные слова Бумштейна о том, что он пойдет и дальше Сибири, если там есть «пан бог». Что касается самого Достоевского, то его больше всего заинтересовала тема возвращения евреев в Иерусалим, которая проявится в дальнейшем на разных этапах его жизни и творчества. В контексте «Мертвого дома» как микрокосмоса народов Российской империи также отметим, что, в то время как автор повествователь обучал магометанина Алея грамоте по Священному Писанию, сам он интересовался у еврея Бумштейна о «замысловатом правиле закона», почерпнутому из иудейских источников и традиций, передаваемых и письменно, и устно из поколения в поколение[570]. Как отмечалось выше интерес Достоевского к иудаизму никогда не вырос в систематическое изучение истории еврейского народа и иудейской религии. Нам представляется, что исторический прототип Бумштейна был первым евреем, вызвавшим некоторый интерес у Достоевского к иудейским обрядам. Этот интерес, однако, не получил основательного развития глубины, хотя и всплывал иногда в различных формах в беллетристике писателя.
Ниже мы еще вернемся к темам еврейства и иудаизма, обращаясь к еврейской проблематике, затронутой в «Дневнике писателя». Здесь же приведем мнение о Бумштейне, высказанное Леонидом Гроссманом в середине 1920-х годов в главе «Достоевский и иудаизм» в своей книги «Исповедь одного еврея»:
