Даже на каторге, где Достоевский вообще держался особняком, и к некоторым иноверцам, как, например, к полякам, относился с резкой неприязнью, — он, по его собственным словам, был в большой дружбе с Исаем Фомичем Бумштейном.
Это было первым подлинным сближением Достоевского с евреем. Оно не прошло даром. В своих беседах с острожным товарищем Достоевский нашел неожиданное подкрепление тем своим бессознательным влечениям к библейской мудрости, которые зародились в нем еще в детстве. Он оживил художественные образы и как бы конкретизировал идеи древней книги, наблюдая своего загнанного товарища, вслушиваясь в его рассказы и священные песни.
Бедный польский еврей, сосланный в конце 40-х годов в Омский острог, бессознательно оказал великую услугу своему народу. Своими незлобными репликами на насмешки каторжников, своими рыданиями об утраченном Иерусалиме, наконец, и непосредственными рассказами Достоевскому о надеждах и заветах своих предков он невольно укрепил в душе своего собеседника зревшее в ней семя бессознательного сочувствия к его народу [ГРОССМАН-ЛП (III)].
Оценка Гроссманом Бумштейна как литературного персонажа окрашена судьбой его исторического прототипа, Бумштеля. Гроссман пишет о «семени бессознательного сочувствия» Достоевского еврейскому народу. В контексте классовой риторики 1920-х годов, такое определение вполне соответствовало представлению о роли среды в формировании мировоззрения автора. Оценка, данная Гроссманом, типична для советского литературоведения, которое объясняло консервативные взгляды классиков русской литературы влиянием идеологии их времени.
В этом отношении интерес подход, выбранный в экранизации «Записок из Мертвого Дома» в фильме «Мертвый дом», поставленном по сценарию Виктора Шкловского. Фильм вышел в 1931 году, к 50-летию со дня смерти Достоевского. Как известно, в 1930-е годы многие сочинения Достоевского не печатались по идеологическим причинам [SEDURO]. В начале фильма есть эпизод, изображающий аудиенцию Достоевского у К. П. Победоносцева, который с 1872 г. был членом Государственного Совета, а с 1880 г. четверть века являлся Оберпрокурором Святейшего Синода. В этой сцене, которая относится к 1880 году, Победоносцев одобряет политический курс последних выпусков «Дневника писателя» и сообщают Достоевскому, что государь император ждет с нетерпением новых статей «Дневника». Замечателен тот факт, что антисемитское высказывание в фильме автор сценария вложил в уста Победоносцева, придав ему при этом пародийно-абсурдный характер. Победоносцев обвиняет «жидов и велосипедистов» в бедах современной России, и призывает Достоевского продолжать его публицистическую деятельность. Показательно, что сцена заканчивается припадком эпилепсии у Достоевского, который увидел в Победоносцеве Великого Инквизитора. В этой сцене припадок Достоевского объясняется страхом, который ему внушает Победоносцев. В дополнение, однако, имплицитно художественное воображение Достоевского также является источником испытываемого им страха, поскольку он увидел в Победоносцеве Инквизитора, созданного им самим в «Братьях Карамазовых». Описывая силу страха, испытываемого Достоевским в аудиенции с Победоносцевым, сцена служит в некоторой степени объяснением политической позиции Достоевского, занимаемой в «Дневнике писателя». Сценарий Шкловского помогает объяснить политическую позицию Достоевского давлением властей и болезненным страхом перед властью, который берет свое начало в трагедийных событиях его жизни (т. е. арестом, смертным приговором, каторгой).
