– Несколько минут назад меня разбудили ребята из этого номера, твои. Они сказали, что твой Корнилов стонет и все вокруг в крови. Я побежала, вывела всех из палаты, подошла к парню. Этот дурень изрезал себе все запястья пластмассовым ножиком из ланч-бокса, залил вокруг все кровью, сам испугался и позвал спящих ребят на помощь. А они уже за мной побежали. Тебя запретили будить: волновать не хотели. Меня, значит, можно, а тебя нет, – усмехнулась коллега. – Пришлось снять с соседней кровати простынь, разорвать её на лоскуты и перебинтовать ему руки. Потом перевела их всех в свободный номер, и тогда только они разрешили тебя позвать. Так что иди давай, успокаивай своего идиота, извини, пожалуйста, но по-другому не могу сказать. Я пойду досыпать.
Наталья Евгеньевна удалилась, а Вероника направилась к своим. Корнилов Стас не спал, а лежал в кровати, видно, ожидая её. Остальные тоже не спали и обрадовались, увидев её.
– Что же вы, ребятки, нас так пугаете? Стасик, что с тобой случилось? Давай поговорим?
– Не хочу, я уже осознал, что поступил неправильно, и раскаялся. Извините, что всех побеспокоил.
– Нет, дружок, это не беспокойство, это самая настоящая моя боль: мой ученик решил свести счёты с жизнью! Как я дальше буду жить с этим? А вдруг и моя вина в этом есть?
– Нет, Вероника Николаевна, только моя, – он перешёл на шёпот, и Веронике пришлось сесть на его кровать, чтобы лучше его слышать. -На самом деле, мне вдруг стало так одиноко, так страшно здесь. Вот Вы нам рассказывали о поэтах-самоубийцах, я подумал, что это несчастные, непонятые люди, не нашедшие понимания, не встретившие родственную душу, поэтому и решившиеся на такой ужасный шаг, – едва слышно говорил Стас, высоченный подросток-переросток, маленький и взрослый, несчастный и обиженный ребёнок. Она слушала спокойно, не перебивая. Он не поднимал глаз, опустил голову, поэтому ещё хуже стало слышно. Вероника склонилась ещё ближе, боясь спугнуть этот поток доверчивой исповеди, отчаянной просьбы не оттолкнуть, понять, простить. Она слушала, и глаза её наливались слезами: наверное, что-то подобное может происходить если не с каждым, то почти с каждым подростком, который не может найти себя в этой жизни, найти поддержку в семье, в самых дорогих людях, потому что неловко, стыдно об этом говорить. Она заплакала и подумала о своём сыне, колючем, трудном, запутавшемся, но при этом не менее любимом. Стас, увидев, что она плачет, замолчал, испуганно спросил:
– Вам не попадёт за меня? Я об этом как-то не подумал, извините меня ещё раз.
– Что ты, что ты, не говори так, мы с тобой друзья и должны друг друга поддерживать. Все будет хорошо. Обещай мне, что, если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы, ты обязательно со мной их обсудишь, поделишься. Ты не один, Стас, рядом твои друзья, родные, даже если тебе кажется, что им нет до тебя никакого дела, просто жизнь такая, суетная, сложная, все бегут, не оглядываясь. Пожалуйста, помни об этом: мы рядом, мы здесь, по крайней мере, я точно тебя всегда поддержу, рассчитывай на моё понимание. Ты обещаешь мне?
Он покивал, уже совсем успокоенный, его стало клонить в сон. Вероника ещё немного посидела, подождала, что Стас успокоится совсем. Ребята, которые пытались прислушаться к их разговору, вскоре оставили эти попытки, поболтали ещё немного, поделись, что очень охота курить, но потом успокоились и тоже затихли.
Взрослые. Вероника
Вероника Николаевна решила больше не ложиться. Она была очень возбуждена, взбудоражена, поэтому точно знала, что не заснет больше. Походила по их маленькому лагерю, заглянула во все палаты (их охранники запретили закрывать двери, так как регулярно делали обход территории), посмотрела, что делают тюремщики (спали на вахте). Интересно, крепко ли они спят? И вообще, сменяют ли друг друга? Можно ли сейчас выйти из здания? Что ей за это будет? Есть ли у них оружие?
