— Хорошо, посмотрим, — с недоверием в глазах произнёс Джейми. — Главное — веди себя тихо и не путайся под ногами. Ты ведь знаешь, что случается с непослушными омегами?
Эйдан кивнул и опустил голову, сделав вид, что испугался — ему надо было играть свою роль дальше. Джейми грозил ему тем, что если он не будет покорным, то его поразит «недуг».
Недугом в воспитательных центрах для простоты называли вирусную инфекцию, впервые описанную доктором Джулианом Грантом и получившую его имя. Заболевали ею только омеги, и это дало повод некоторым религиозным лидерам объявить вирус карой за грехи — за то, что омеги получили слишком много прав и вели распутную жизнь, самостоятельно выбирая партнёров, да ещё и меняя их по собственной инициативе. Бюро воспроизводства решило, что идея недурна, и взяло её на вооружение: в воспитательных центрах омегам говорили, что можно заболеть после секса с неодобренным генетической службой партнёром, от неповиновения и ещё какую-то ерунду в том же роде.
Эйдан знал, почему от болезни Гранта страдали исключительно омеги: вирус поражал клетки крови только в присутствии особого белка, который называли змеевидным фактором или SA (от Serpentine Analogue), которого у альф и бет не было.
Врачи оказались бессильны перед новым заболеванием, и только через полтора года после начала эпидемии был синтезирован «Трисгем», вещество, которое тоже было не в силах справиться с вирусом, зато могло разложить SA до простейших аминокислот. Последствия применения «Трисгема» для организма были очень тяжёлыми, но омеги, по крайней мере, выживали, хотя и могли заболеть повторно, так как вследствие естественного обновления клеток крови SA-фактор через несколько месяцев восстанавливался в прежнем количестве.
До разработки «Трисгема» с болезнью Гранта справлялись только одним способом — тотальной изоляцией здоровых омег. Их свозили в специальные карантинные зоны и центры изоляции, но вирус, который умел неделями «спать», не давая о себе знать, настигал их и там. Вспышки заболевания в переполненных центрах были самыми жестокими, и омеги гибли там тысячами. Выживали лишь маленькие дети, у которых SA ещё не начал вырабатываться, и очень небольшое число взрослых.
Вирус, крошечный микроорганизм, даже не клетка, а нечто меньшее, обрёк выживших омег на то полуживотное существование, которое было позволено им сейчас.
Джордан рассказывал Эйдану о страшных годах сразу после принятия закона, по которому омеги переходили в собственность государства — совсем другие омеги, не те покорные существа, воспитанные в центрах, что сейчас. До эпидемии они сами решали, что надевать и куда ходить, чему учиться и кем работать, с кем им спать и от кого рожать детей.
Многие, по рассказам Джордана, делали жуткие вещи, лишь бы не попасть под распределение: уродовали себя, подкупали врачей, чтобы те выписывали им слоновьи дозы гормонов или каких-то других лекарств, после приёма которых становились бесплодными. Они делали всё, только бы не стать ходячей маткой, переходящей из одних рук в другие. Бюро воспроизводства быстро нашло выход. Если омега намеренно причинял себе вред, наказывали не только его, но и ближайших родственников: оставшихся на свободе родителей, мужа, братьев, даже детей. А затем было принято решение забирать омег от родителей в раннем детстве и воспитывать в центрах, чтобы больше не было тех, кто не согласен с новой ролью.
Меньше чем за десять лет жизнь в стране полностью поменялась. Государство постепенно присвоило права на омег, установив свои порядки сначала в изоляторах, которые стали первыми центрами распределения, а затем и за их пределами, сначала взяв под контроль незамужних омег, а потом добравшись и до остальных. Наличие мужа не освобождало омегу от долга перед нацией. Долг состоял в одном: рожать и обеспечивать генетическое разнообразие, то есть рожать от разных альф.
Это были самые тяжёлые годы войны, в стране было введено военное положение, а сотни тысяч альф и бет находились в армии вдалеке от дома. Когда они вернулись, то застали свой мир изменившимся. В первые годы случались беспорядки и попытки захвата распределительных центров и освобождения омег, но протесты быстро и жестоко подавлялись во имя блага общества.
Потом заработала машина пропаганды, внушавшая, что существующее положение — лучшее из возможных. Немногочисленные омеги справедливо распределены, и почти каждый альфа может получить год пользования. Сохранения старой семьи хотели в основном те альфы, чьи пары или дети-омеги были живы, но они были в меньшинстве. Гораздо больше было тех, кто понимал, что никогда не получит супруга, вернись прежние законы, и они были за новый порядок. А газеты и телевидение не переставая вещали о том, что если дать волю альфам-традиционалистам, то омегами будут обладать жалкие крохи населения; а если дать волю сами омегам, то они будут эгоистично рожать всего лишь по два-три ребёнка, совершенно не заботясь о восполнении населения и благополучии страны. Теперь же все были счастливы…
