Но несмотря на это, я стою под окнами квартиры Вики и закидываю её сообщениями. Эгоистично желаю её. Хочу вернуть или хотя бы увидеть в её глазах хоть каплю понимания. Отблеск надежды, что наша история ещё не окончена.
Она соглашается выслушать меня. Разрешает подняться в квартиру. Я набираю полные лёгкие воздуха, выхожу из машины и поднимаюсь к ней.
Дверь открывается, и передо мной предстаёт самая большая мечта – девушка с зелёными глазами. Вика стоит в обычных спортивных штанах и белой футболке. На голове небрежный пучок, волосы выбиваются прядями. Она даже не старается выглядеть эффектно, но ей это и не нужно – она всё равно красива до боли в глазах.
– Проходи, – тихо приглашает, делая шаг в сторону.
Я оглядываюсь вокруг: вещи так и не распакованы. Коробки, чемоданы, пакеты – всё это хаотично разбросано по комнате.
– Ты ещё не распаковала вещи, – говорю скорее себе, чем ей.
– Да, не вижу смысла, – пожимает плечами и уходит вглубь квартиры, откуда доносится её голос: – Будешь что-то пить?
– Что значит "не видишь смысла"? – Сердце сжимается в груди: я чувствую приближение чего-то плохого.
– Я уезжаю, – отвечает она, возвращаясь и протягивая мне стакан воды.
– Куда? – выпаливаю резче, чем имею право.
Она смотрит на меня осуждающе, намекая что перехожу черту.
– Дэн… – склоняет голову набок. Этот жест красноречивее всяких слов передает мне четкий посыл: "Не твоё собачье дело!".
Я больше ничего не могу требовать от неё.
– Извини… Я просто… думал, ты продолжишь работать здесь… тебе же нравилось…
– Зачем ты пришёл? – перебивает она, складывая руки на груди. Гостеприимство заканчивается здесь и сейчас. Она больше не намерена играть в любезность. Её взгляд требует немедленно начать разговор, выложить всё, ради чего я пришёл и свалить к чёртовой матери навсегда из её жизни.
– Объясниться! – заявляю я, не поддаваясь на её упрямую попытку избавиться от меня.
– Мне кажется, мы уже всё выяснили, – Вика прислоняется спиной к стене и тяжело вздыхает. – Я не могу оставаться в одном городе с человеком, который работает на моего отца. Не хочу знать, что ты или мой отец задумали. И знаешь… я даже не хочу знать, всю ли правду ты мне рассказал или то, что ты продолжаешь мне писать и удерживать – это тоже часть какого-то хитроумного плана? Что вам нужно? Вернуть меня домой? К отцу и его извращённому восприятию мира?
– Я не знал, кто ты! Клянусь! – перебиваю её.
– Это ничего не меняет. Ничего. Я хочу быть подальше от всего этого. И надеюсь, ты не станешь меня удерживать.
Её слова холодны и безапелляционны. Они звучат как приговор. Я стою перед ней с пустым стаканом в руках и чувствую себя самым жалким человеком на свете.
– Я понимаю, – киваю, и грудную клетку разрывает на части. Она права – мне нужно исчезнуть из её жизни, отпустить, позволить начать всё заново, найти нормального парня без всего этого багажа, которым мы наградили наши отношения.
– Я понимаю, – снова повторяю и чувствую, как кровь разгоняет пульс в венах. – Понимаю, но не могу позволить тебе уехать, не узнав всей правды.
– Господи, – Вика сжимает веки. – Дэн, я не уверена, что вынесу. Сколько ещё раз вы планируете меня уничтожить? Я не знаю, смогу ли в этот раз собрать себя заново.
– Ты должна знать, что я не такой ублюдок, каким ты меня считаешь. Мне важно, чтобы ты… чёрт, я… клянусь, больше не потревожу. Ты будешь вправе решать, что делать с этой информацией дальше.
Вика несмело кивает и присаживается на край стула в ожидании моего рассказа.
Я закрываю глаза и переношусь в тот самый день, когда меня, двадцатилетнего пацана, арестовала полиция во время облавы, в то время, когда я и ещё пара молодых ребят, работавших на Костенко, попали под раздачу.
***
Сижу в холодной камере, пропахшей мочой и отчаянием. Бетонные стены давят со всех сторон, а единственное окошко под потолком пропускает жалкий свет, который только подчёркивает безысходность происходящего. В животе крутит от голода и страха – не за себя, за маму. Именно этого она и боялась, именно об этом говорил брат: «Закончишь в тюрьме».
Камера набита до отказа. Вонь человеческого пота смешивается с запахом страха. Кто-то в углу бормочет молитвы, кто-то стучит кулаком по стене. Время тянется как резиновое – каждая минута кажется часом.
За мной вот-вот придут и заберут на допрос. Я готов к нему, точно знаю, что говорить. Никого не сдам, не пойду на сделку со следствием. Да и кого я могу сдать? Как выглядит Костенко, никто не знает, даже Богдан.
На допросе меня испытывают известными психологическими приёмами: не дают воды, задают одни и те же вопросы по кругу, включают яркий свет прямо в лицо. Меня держат до утра, не позволяют спать, мучают, снова и снова заставляя говорить, пытаясь подловить на лжи.
На следующий день всё повторяется, голова гудит, во рту пересохло, руки дрожат от усталости и нервов. Меня оставили на час в одиночестве, то ли, чтобы дать мне подумать и принять «верное» решение, то ли чтобы провести пересменку и с новыми силами приступить к пыткам.
