БЕЗЗВУЧНЫЙ ВАКУУМ. Все были тише воды ниже травы, не смея потревожить бессильного молчания Хелен. Поскольку она не говорила, все соблюдали тишину; поскольку не двигалась, все ходили украдкой. Медсестры и горничные напоминали белые тени. Бенджамин в одиночестве принимал скромную пищу у себя в комнате, откуда почти не выходил. Звуки из других частей института — разноязыкие шутки пациентов по пути к термальным ваннам, слаженный топот множества ног под указания инструктора на лечебной гимнастике, изредка музыка, шум уборщиц — доносились точно из-под воды. Казалось, этот нестройный концерт жизни исполнялся назло отгородившимся от всех обитателям северного корпуса, давшим обет молчания.
Доктор Афтус во всех подробностях (но не раньше, чем возникла такая необходимость) описал Бенджамину последствия первой инъекции пентилентетразола. Описание получилось впечатляющим и довольно брутальным. Он не преминул указать на прискорбное непонимание некоторых коллег в медицинском сообществе, видящих в его лечении карательный акт насилия над душевнобольными, — такова, к сожалению, интенсивность судорог, имеющих первостепенное значение для его терапии. И все же ничто из услышанного не смогло подготовить Бенджамина к тому кататоническому трансу, в котором он застал Хелен после первой процедуры. Он всегда признавал любые грани ее личности, даже самые обидные и обескураживающие. Он сознательно мирился с нежным безлюбием, какое она проявляла к нему в течение всего их брака; закрывал глаза на то, что она предпочитала ему своих писателей и музыкантов; принимал, не дрогнув, ее новую личину, искаженную болезнью. Но не мог выносить этот дышащий труп, который увидел после лечения. Такое отсутствие Хелен — при том что физически она продолжала быть рядом — самым буквальным и зловещим образом воплощало его страх оказаться ею покинутым. Его мало утешало, что доктор Афтус предсказывал такое состояние и заверял его, что это ожидаемая, стандартная реакция на судорожную терапию — реакция, которая в будущем станет считаться «хрестоматийной». Обычно требовалось три инъекции, чтобы увидеть явные результаты, которые, как он опять же гарантировал, были сущим чудом. Это будет так, говорил он, словно бы Хелен внезапно проснулась после долгого сна. Иногда легкое улучшение наблюдалось уже после второго укола. Подавленный, но не потерявший веру в Афтуса, Бенджамин дал добро на вторую процедуру.
Бенджамин ждал на скамейке у главного входа в здание. Дневное небо прорезал бледный полумесяц; стены Альп казались выше, чем обычно; голова кружилась от разреженного наэлектризованного воздуха. Не считая школьных лет, ему еще не приходилось проводить столько времени за пределами Нью-Йорка. Он устал чувствовать себя иностранцем — устал от природы, от Швейцарии, от безделья, от врачей, от всех этих объяснений, которым приходилось подчиняться, даже если он в них не верил. И оттого, что он намеревался вернуться домой через какую-нибудь неделю, ему все труднее было выносить все это окружение. Он поднял обиженный взгляд на непрошеный полумесяц.
Дверь распахнулась, и показалась, пошатываясь и всхлипывая, американская медсестра. Она наклонилась, упершись руками в колени, и перевела дыхание, продолжая плакать. Она крутила головой, глядя в землю, и говорила: «Да что же это», и вдруг заметила Бенджамина. Он мог бы поклясться, что в ее глазах, едва она преодолела смущение, вспыхнула ненависть. Но все это случилось слишком быстро. В следующий миг она повернулась и побежала в сестринское отделение. Вскоре после этого его позвали в палату Хелен.
Он не видел ее два дня. Перед дверью помедлил, подумав, не лучше ли подождать до третьего укола, когда должны будут наступить видимые улучшения. Но все же вошел. На этот раз Хелен сидела, обложенная подушками, и смотрела прямо на него. Неужели оттенок торжества промелькнул в ее чертах? Он невольно подумал, что такое лицо должно быть у женщины после родов. Неужели грустная улыбка тронула ее губы? Он сделал несколько шагов к ней и ясно увидел, как она беззвучно произнесла его имя. Упав на колени возле кровати, он обнял ее (ключицу, лопатку, позвоночник) и разрыдался, впервые за все время болезни поверив, что она поправится.
Следующие три дня Хелен не вставала и не разговаривала. Ее молчание казалось само собой разумеющимся, словно бессловесность животного. Тем не менее для Бенджамина улучшение ее состояния было несомненно. Даже в своем туманном изнеможении она не теряла связи с реальностью, и, пусть ее связь с внешним миром еще не вполне наладилась, она, по крайней мере, хоть как-то принимала его в расчет. В краткие часы посещений — доктор Афтус был непреклонен в отношении отдыха — она смотрела на Бенджамина, словно бы узнавая его, и он даже улавливал тень нежности в ее взгляде. Когда же она закрывала глаза, возвращаясь к отдыху, то нежно пожимала ему руку, словно прощаясь до новой встречи.
