Уроженки Олбани, мать с дочерью решили остаться в Нью-Йорке, куда они приплыли весной 1919 года. У них здесь было всего несколько друзей, но миссис Хоулэнд хотела, чтобы дочь начала жизнь с чистого листа, и считала, что Нью-Йорк благоволит к иностранцам. Ведь девочка превратилась почти в иностранку, проведя за границей свои отроческие годы. У нее даже возник восхитительный легкий акцент неясного происхождения. И хотя со временем он сгладился, к счастью, не исчез совсем.
Я недостаточно красноречив, чтобы пытаться описать внешность Милдред. Я бы не сумел воздать должное ее изящной элегантности. Но могу сказать, что она поразила меня, едва нас познакомили. Это первое впечатление так и не поблекло. Напротив. Чем лучше я ее узнавал, тем глубже становилась ее красота, поскольку ее обаяние и стать были внешними проявлениями ее духа. Картина = 1000 слов: воспроизвести здесь портрет Милдред кисти Бирли, висящий в «Ла Фьезолане».
С позволения ее матери мы гуляли в Центральном парке. Не могу сказать, что это помогло нам лучше узнать друг друга, поскольку было ощущение, что мы всегда друг друга знали. Тем не менее всю ту весну мы делились подробностями своего прошлого и надеждами на будущее. Но вовсе не как люди, которые знакомятся. Скорее, как старые друзья, воссоединившиеся после долгой разлуки. Чувство близости возникло тут же, как и моя уверенность, что я наконец-то нашел себе нежную спутницу.
Поскольку ее родители всегда были поглощены тяготами болезни и войны, Милдред по большей части сама занималась своим образованием. Ее влекли искусства, а врожденный вкус оказался ей лучшим наставником и учителем. Официальный статус того или иного произведения ничего не значил для нее. Мнение критиков ее нисколько не интересовало, и она ни во что не ставила академические догмы.
Больше, чем живопись, она любила литературу. Она была неутомимой читательницей, следовавшей скорее своим наклонностям, нежели правилам, диктуемым блюстителями вкуса, то есть шла своим путем. Еще.
Из всех искусств, однако, главное место в ее сердце занимала музыка. Больше всего она жалела о том, что толком не научилась играть на фортепиано или скрипке. Постоянные переезды в детстве не оставляли возможности для регулярных занятий, к тому же ей нечасто доводилось находиться в обстановке, благоприятствующей занятиям музыкой. При желании можно было бы преодолеть эти препятствия, но родители не слишком поощряли музыкальные наклонности дочери.
Именно музыка в нашем доме давала почувствовать любящее присутствие Милдред. Без ее прекрасных пластинок, игравших на патефоне в любое время, без камерных концертов, которые мы периодически давали для друзей, наш дом был бы холоден, как музей. Тепло, излучаемое ею, было самым чудесным качеством и величайшим вкладом, привнесенным ею в мою жизнь. Она умела видеть прекрасное, и до тех пор, пока хватало сил в ее хрупком теле, она выполняла свою миссию, помогая увидеть его другим.
Столь краткое пребывание Милдред среди нас оставило неизгладимые следы. Всех трогала ее доброта и щедрость. Примеры. И я знаю, что ее щедрая рука будет еще долго одаривать грядущие поколения, когда меня давно уже не будет.
За несколько лет до нашей свадьбы я приобрел усадьбу на Восточной 87-й улице, вблизи Пятой авеню. И пусть она всегда стояла пустой, у меня с самого начала были планы на нее. Со временем я приобрел ряд соседних зданий. Я намеревался завладеть оставшейся западной частью моего квартала, а также эквивалентным северным участком за углом, на Пятой авеню. Это позволило бы мне построить дом, выходящий на Центральный парк.
И так получилось, что вскоре после нашей свадьбы я стал владельцем последнего кусочка этой головоломки. Наконец-то наше владение стало единым. Всякий, кто хоть что-то смыслит в нью-йоркской недвижимости, поймет, что осуществление этого относительно скромного проекта стало одним из величайших триумфов моей карьеры!
Джордж Калверт Лэйтон со своей фирмой разработал архитектурные планы, ряд домов быстро снесли, и мы немедля приступили к работе. На этой стадии проекта мы с Милдред переехали в «Ла Фьезолану». Она была в восторге. Прожив столько времени в Тоскане, она поистине оценила, как безупречно Томми, моя бабушка, воспроизвела все лучшее из Италии в округе Датчесс.
Как только Милдред освоилась, привнеся своими легкими касаниями жизнь и тепло в каждую комнату, я вернулся к работе на Манхэттене. То были занятые дни, ведь я помогал вывести экономику из рецессии, душившей страну после Великой войны, как я это описал в главе III. С понедельника по пятницу после работы я наведывался на строительную площадку. А по выходным я непременно направлялся в «Ла Фьезолану» с кучей подарков в возмещение за мое отсутствие. Совсем как мой отец.
